Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

матерью почти по всей России существенно расширяли кругозор и повышали культурный уровень ребенка1023. В своих автобиографических показаниях от 7 марта 1908 г. Иванова вспоминала: «Мне давали всё, что составляет красоту жизни, и учили, как пользоваться этим <...> Детство мое было счастливое и веселое»1024.

В четырнадцатилетием возрасте Иванова вместе с отцом съездила в Париж. Эта поездка произвела на нее огромное впечатление. Она писала: «...Там, в галереях Лувра, я впервые поняла, что такое красота, поняла, как велик человек! Словно завеса какая-то упала, и передо мной открылся новый, ослепительно прекрасный мир. <...> Шиллер, Тургенев, Белинский — как хороша, как прекрасна может быть человеческая душа! <...> Даже на природу я взглянула другими глазами: во всём такая гармония, красота. Жизнь был.' так прекрасна, а человек так хорош!»1025

Ивановой захотелось узнать правду жизни во всём ее много образии — снизу доверху. Что такое низ, она увидела, походив по ночлежным домам и трущобам. После этого ей долго не спалось по ночам. Свои выводы она подытожила такими словами: «С одной стороны, видишь, как велик человек, а с другой — как низко он пал, в какую грязь затоптан. <...> Из этого ужасного противоречия родилось во мне то чувство возмущения и обиды за поруганное человеческое достоинство, которое привело меня сюда (в ЛБО и, как следствие, в тюрьму. — Г. К). А вместе с тем

родилась непоколебимая вера в человека, п[отому] ч[то] даже на самом низу я нашла в душе его искру Божью. И эта вера не покидала меня с тех пор; она была моей путеводной звездой»1026.

Но что нужно, чтобы не дать погаснуть искре Божьей, помочь ей разгореться? Иванова долго искала ответ и пришла к следующему заключению: цель жизни человека — познание истины, а путь к этому — наука и искусство. Она засела за книги, окончила в 1903 г. 2-ю Тифлисскую гимназию и уехала в Петербург продолжать учебу. Здесь она поступила на физико-математическое отделение Бестужевских курсов и училась на них свыше трех лет, до ухода по собственному заявлению 1 февраля 1907 г.1027

На курсах Иванова первоначально занималась лишь учебой. Отвергала «не только насильственные перевороты или террор», но и «самую мирную деятельность, раз она была нелегальна». Считала, что нельзя достичь ничего хорошего, применяя нечестные средства. Даже чтение нелегальной литературы казалось ей морально вредным, ибо ее приходится читать тайно, «а значит — лгать». Ее политические воззрения не шли дальше надежд на то, что русско-японская война сыграет роль крымской кампании 1853-1856 гг. — вскроет все язвы государственного устройства и побудит правительство к либеральным реформам. При этом она желала победы русской армии и не сомневалась в ней1028.

А дальше наступило 9 января 1905 г. — знаменитое Кровавое воскресенье. Тогда вследствие массового расстрела мирных демонстрантов погибло, по официальным и, возможно, заниженным данным, 130 человек1029. Иванову всё это ударило «как обухом по голове» — она «решительно не понимала, что заставляло правит[ельство] так поступать»1030. Затем последовали назначение известного своей жесткостью Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел, серия поражений на Дальнем Востоке. Иванова стала читать книги социально-политической тематики и постепенно пришла к выводу, что самодержавие «никогда не пойдет

на добровольные уступки» и «с грубой, дикой силой борьба возможна только силой»1031.

Однако проблема террора и — шире — революционного насилия мучила ее: «Право на жизнь — это священнейшее право человека. Ни за какое преступление нельзя лишать человека ее, а между тем революция невозможна без убийств с обеих сторон. И искупятся ли все ужасы революции тем, что она может дать?» И лишь после долгих размышлений она пришла к заключению: «...Лучше убивать, чем покорно переносить унижения и оскорбления»1032.

Походив на митинги и изучив литературу различных партий, Иванова вступает в ПСР, где первоначально выполняет разные технические поручения. Потом какое-то время работает пропагандисткой1033. В этот период Иванова окончательно становится убежденной сторонницей террористической борьбы, объясняя: «Ужасы карательных экспедиций, в[оенно]-полевых судов, гибель товарищей способствовали этому»1034.

При этом она отрицает террор «как наказание и месть» и признает его «только как средство защиты», добавляя: «Средство это крайнее и может быть применено только тогда, когда ничего уже больше не остается делать»1035.

Для Ивановой также важен тот факт, что террористический акт является следствием ясно выраженной воли народа или — если точнее сформулировать ее мысль — большинства передового общества. В качестве примера она приводит убийство Павлова, заклейменного именем палача еще в I Думе: «Истинно всенародная казнь над безумным злодеем свершилась! Кто не помнит ликования, кот[орое] вызвало это убийство! <...> Если бы я и сомневалась раньше в огромном значении террора, то дело Павлова окончательно разрушило бы все сомнения»1036.

Но и в этот момент Иванова не изжила свои колебания — они, по-видимому, остались с ней навсегда: «Ведь даже при самом ничтожном участии ты участвуешь в убийстве человека. Что дает именно мне право быть судьей? Достойна ли ты, достаточно ли

чисты побуждения, заставляющие тебя идти на это? Не толкает ли тебя чувство мести, ненависти?»1037

Тем не менее Иванова решает вступить в боевой отряд. К тому времени она уже немного знакома с Карлом и много наслышана о нем от своих товарищей. Столкнувшись с ним ближе, понимает, что прекрасно с ним сработается. А личность главы боевой структуры играет для нее огромную роль: «Не только как организатор, но и как человек он должен стоять высоко. Чтобы работать вместе, я должна была верить в него, любить и уважать его. Трауберг был таким человеком»1038.

Путь Ивановой в террор и ЛБО не был прямой линией. «Легкости» в отношении к убийству у нее не было и в помине. Ее решение стать боевиком — тщательно обдуманное и выстраданное, но даже при этом она продолжала сомневаться, понимая всю нравственную неоднозначность террористической практики.

Страстная любовь Ивановой к свободе и неприязнь к любой тирании — это ее искренние и глубокие убеждения. Забегая вперед, отметим, что большинство уцелевших членов ЛБО, включая Иванову, в 1917—1920 гг. противостояли новой, большевистской авторитарной власти.

Рефлексия по поводу оправданности насилия имела место не только у