Прорыв - Константин Градов

Ни одной мысли за эти пятнадцать минут у меня не было.

Ни одного приказа я тоже не отдал. Отдавать было некому и незачем: все делали своё.

Не по геройству. Оттого что нас было мало и в двух саженях всякий, кто стоит, — стрелок.

Отбились в шесть двадцать восемь.

Насчитали перед бруствером сорок одно тело.

Своих потеряли тридцать одного, из них убитыми семнадцать.

К вечеру на ногах оставалось шестьдесят три человека.

Патронов — по девяти.

Лент к пулемётам — полторы.

Вечером считали убитых. Своих клали в блиндаж, чужих оставляли за бруствером.

Двадцать четыре человека в блиндаж на десять мест. Двое, не вернувшиеся с водой, остались у реки.

Векшина положили последним, у входа.

В восьмом часу вечера германец подошёл в третий раз, дошёл до восьмидесяти шагов и повернул сам, без нашего огня.

Стрелять нам было почти нечем, и он этого не знал.

Ночь на двадцать седьмое мы просидели, не сомкнув глаз, все шестьдесят три.

Патроны в ту ночь я разделил заново: девятнадцати лучшим, отобранным Векшиновым унтером, дал по двадцать четыре; остальным сорока четырём оставил по два или по три.

Расчёт простой. Девять патронов у шестидесяти трёх человек — это ничего. Двадцать четыре у девятнадцати — это одна отбитая атака.

Остальным раздали лопаты и все германские штыки, какие нашлись в блиндаже.

Объяснять я это не стал, и никто не спросил.

* * *

Двадцать седьмого в узле было тихо.

Тихо было и на востоке.

Тишина эта началась около шести утра, и первый час мы её не понимали, а на втором стали понимать и не поверили.

В девятом часу с востока пришли.

Пришли не свои: пришла полурота чужого полка, шедшая по берегу и наткнувшаяся на нас; они удивились, что узел за нами, и сообщили, что за рекой уже сутки никого нет.

Из узла мы вышли в одиннадцать.

Шестьдесят три человека на ногах, двадцать один раненый, двадцать четыре убитых. Всех из блиндажа мы вынесли; двое у реки так там и остались.

Мостик за это время разбили окончательно, и мы переходили вброд, по грудь, по той самой канаве, по которой семь ночей носили воду.

Дорога назад заняла четыре часа: раненых несли на носилках из двух винтовок и шинели, и с ними мы шли вдвое медленнее, чем пришли.

Шли мы по своему же рубежу, и я смотрел.

Смотреть было на что.

Первое, что я увидел на нашем берегу, в трёхстах саженях от реки, — окоп, перекопанный в обратную сторону.

Не наш. Чужого полка.

Перекопан правильно: бруствер перекинут, ходы в бывший германский тыл перерезаны в двух местах и завалены, пулемётные гнёзда стоят не там, где стояли германские.

Дальше, у дороги, — второй такой же.

На третьей версте мне попалось на глаза то, чего я прежде нигде не встречал: доску, прибитую к столбу при повороте хода сообщения, и на этой доске углём, крупно, в три строки.

«Взятое перекапывать сразу».

«Смена по часам».

«Считать вслух».

Почерк был не Тарабрина и не мой.

Я спросил у первого встречного, кто писал.

Он не знал. Сказал, что доска висит с двадцать четвёртого и что вешал её кто-то из сапёров.

На четвёртой версте была вторая такая же доска, в тех же трёх строках, но третья строка стояла иначе: «Считать вслух, а не про себя».

Кто-то поправил. Поправил верно.

* * *

Турова я нашёл на четвёртой версте, у дороги.

Туров уснул у стенки хода, подложив под затылок пустую сумку, и его не будили третий час, потому что будить было незачем.

Разбудил я его сам, и он открыл глаза сразу, без промежутка, как открывают их люди, спавшие вторые сутки урывками.

Он открыл глаза и сразу доложил:

— Стык держали шесть раз. Из четырёх партий осталось две с половиной.

Тогда он наконец посмотрел на моих шестьдесят три человека и на носилки и спросил про Векшина, которого он тоже не знал.

Разбор мне сделали к вечеру двадцать седьмого, и делал его Туров, а Тарабрин при нём подавал числа, и делали они это вдвоём так слаженно, что я минут пять слушал не содержание, а самый порядок доклада, и не мог припомнить, чтобы когда-нибудь этому их учил.

Наша команда все эти дни стояла на стыке между вторым и третьим полками — в том месте рубежа, которое за четыре дня уже дважды рвалось первым, — и Туров держал стык, имея под рукою четыре партии из шести, потому что третья сидела со мною за рекой, а пятая была придана соседям слева ещё двадцать второго и обратно не вернулась.

Германская контратака двадцать шестого шла по фронту всей дивизии, двумя свежими полками, тем самым, что я считал одиннадцать минут, и вторым, подошедшим ночью.

Начали в пять утра, кончили к четырём пополудни, и за эти одиннадцать часов германец подходил на разных участках от четырёх до девяти раз, а на стыке, где стоял Туров, — шесть.

Держали рубеж: остатки трёх полков первого эшелона, сводная особая команда под Туровым, две сапёрные роты и — на левом фланге — участок Пятницкого.

Итог по фронту: из пяти вёрст удержано четыре.

Туров положил на карту пять обломков карандаша, по одному на версту. Средний, отданный участок, пометил красным концом.

— Здесь ударили сильнее? — спросил я.

— Здесь ударили раньше, — ответил он. — И сильнее тоже.

Тарабрин раскрыл тетрадь. Разбор среднего участка занимал не одну строку, а три страницы: время разрывов, донесения соседей, смена старших, движение германских цепей.

На отданном участке стоял батальон, пришедший в дивизию восьмого августа из другого корпуса. Книжки у них не было. Была выписка на полстраницы, полученная при штабе, и в этой выписке из одиннадцати пунктов стояло четыре, все — про то, как брать.

Они взяли своё восемнадцатого хорошо, потеряв немного.

Двадцать шестого главный огонь германской подготовки пришёлся как раз на них. Из четырёх ротных двое выбыли до начала атаки. Телефонный ход завалило в двух местах; к половине седьмого батальон остался с одной действующей линией к полку, а в семь сосед справа отошёл, не успев предупредить.

Старый бруствер батальон почти не перевернул. В выписке об этом не было ни строки. Один взвод начал делать поперечный завал сам, но командир снял его обратно на огневую: с правого фланга уже показывались германцы, и двадцать лопат в ту минуту казались хуже двадцати винтовок.