Прорыв - Константин Градов

На такой вопрос Михеевская книжка не отвечала. В ней стояло только: «Куприянов. 9 июля, землянка, из своей винтовки». Карточка Турова отвечала больше и всё равно не на то.

Я написал, что восьмого июля Куприянов ужинал со своими, ругал хлеб, обещал наточить пилу и имел наряд на четыре оконных щита. Что за день до того он правил кирочные рукояти. Что скамья у водяной бочки сделана им и стоит до сих пор. Что четыре письма он получил, а после писем не было три недели. Что трое живших рядом не заметили ни ссоры, ни хмеля, ни прощания.

Последнюю строку — о том, что мы спрашивали и не узнали, — я переписал трижды. Во всяком варианте выходило либо оправдание мне, либо обвинение Турову. Оба были ложью.

Оставил так: «Почему это произошло, установить не смогли. Сообщить иное не имею права».

Письмо вышло длиннее остальных. Внизу я приписал, что узелок его вещей отправлен с обозной почтой двенадцатого сентября, и перечислил всё внутри, чтобы по дороге не вынули ни письма, ни иголку.

Тринадцатого я поехал в лазарет — тот же, в двенадцати верстах, и по той же надобности, что и в июле.

Раненых нашей команды в нём и в двух соседних числилось на тот день сто двенадцать.

Из них выписано в часть за три недели — девятнадцать. Отправлено в тыл — семьдесят один. Умерло — четырнадцать. Восемь оставались в тяжёлых.

Веры Андреевны там не было: их отряд с тридцатого августа переведён на юг, к румынской границе, и об этом мне сказали в первой же палатке, куда я сунулся.

Строку я ей отправил накануне, ещё не зная о переводе, и она, стало быть, дойдёт с опозданием и найдёт её не здесь.

Строка была та же, что всегда: цел.

Могилы у нас в трёх местах.

Первое — при церкви в местечке, где хоронили в мае и июне; там сорок один наш и порядок, потому что там священник и книга.

Второе — у дороги на четвёртой версте, где хоронили в августе, наскоро, по двое и по трое в яму; там девяносто шесть, и на всех один общий крест, поставленный сапёрами, и дощечка с числом.

Третье — там, где хоронить не пришлось: пойма, река, и та сторона.

Тарабрин к тринадцатому свёл три списка.

Первый — похороненные, с местом.

Второй — те, чьи тела остались у противника или в воде; на них место указать нельзя, и в списке против фамилии стоит только дата и слово.

Третий — пропавшие без вести, девять человек, о которых ничего не известно ни в ту, ни в другую сторону, и этот третий список самый короткий и самый скверный.

У дороги, на четвёртой версте, я простоял с полчаса.

Крест там поставлен сапёрами и поставлен хорошо: из бруса, в рост, с укосинами, — а дощечка прибита наспех, и на ней химическим карандашом выведено «96 чинов, 18–27 авг. 1916», и карандаш этот от первого же дождя расплылся так, что цифру девять можно принять за восьмёрку.

Я велел Тарабрину заказать в местечке жестянщику жестяную дощечку с выбитыми буквами и заплатил за неё сам, потому что просить на это по команде — значит ждать до Рождества.

Жестянщик взял три рубля и сделал за два дня.

На дощечке выбито: «Здесь 96 чинов сводной особой команды и приданных частей. 18–27 августа 1916». Ни одного слова сверх.

Фамилий на ней нет: девяносто шесть фамилий на такую дощечку не входят, а выбирать из них я не стал бы ни за что.

Фамилии есть в списке, и список лежит в двух местах.

Я подписал все три списка и велел снять по две копии: одну в штаб, одну оставить у нас.

Тарабрин сказал, что снял три копии, и на вопрос, зачем третья, ответил, что третью просят из соседнего полка — у них своих списков нет вовсе, а родные пишут им и нам вперемешку, потому что не разбирают, где чья команда.

* * *

Пятнадцатого сентября пришли две бумаги, и обе — про меня.

Первая была толстая, в четыре печатных листа, и это оказалось моё собственное заключение о переправе через болотистую пойму, отпечатанное типографским способом, с приложением схем, за подписью начальника инженерной части фронта.

Я развернул его и стал искать третью строку.

Третья строка была на месте.

Не под чертой, как у меня, а отдельным разделом, четвёртым по счёту: «Потребное для устройства переправы, с расчётом на версту фронта».

И в этом разделе стояло всё то, что Ратманов снял с моего листа в июне: жерди, парки, рабочие, тёмные ночи, — только пересчитанное не на мои четыреста саженей, а на версту, и потому на четверть больше.

Внизу четвёртого раздела была сноска: «по расчёту, представленному отдельно, за подписью полковника Ратманова».

Он сдержал слово.

Я прочёл эти четыре листа от доски до доски, как читают чужое, и нашёл в них три вещи, которых у меня не было.

Первая — схемы. Мои описания переложены в чертежи, и чертежей девять, и они лучше слов: то, что я объяснял на полстраницы, там показано в один взгляд.

Вторая — таблица предельных величин: сколько человек в час проходит по настилу такой-то ширины, по вешкам, по перилам. Половина чисел в этой таблице моя, половина взята из других донесений, и своих я среди чужих не различил бы, если бы не помнил их наизусть.

Третья — раздел о том, чего делать нельзя, и он поставлен первым, до всего прочего.

Первым разделом.

За полтора года мне не попадалось ни одного нашего наставления, которое начиналось бы с того, чего делать нельзя.

Разослано, по типографской пометке, в двести четырнадцать адресов.

Двести четырнадцать — это уже не двенадцать корпусов и не девятнадцать книжек, переписанных от руки. Это армия.

Двадцатого числа при пакете пришло распоряжение, до которого мне и вовсе не было дела и которое я тем не менее перечитал трижды.

Всем частям предписывалось изъять из употребления рукописные выписки и наставления по данному предмету и заменить их печатным изданием, а изъятые — представить в штаб корпуса.

Изъять велено было и наши.

Тарабрин сдал одиннадцать штук: девять полных и две с пропусками, собранные по ротам за два дня.

Двенадцатую он не сдал — свою, — и, когда я спросил, ответил, что своя книжка у него не выписка, а тетрадь, и что в