Прорыв - Константин Градов

Германец вошёл туда в девять и к полудню занял версту.

Дальше версты не пошёл.

Про сам батальон Тарабрин прочёл отдельно, и это была самая короткая строка во всём разборе.

Из батальона вышло к вечеру двадцать шестого сто девяносто человек.

Вошло в дело шестьсот сорок.

Командир батальона убит на второй линии, все четыре ротных выбыли, старшим к полудню оказался прапорщик, произведённый в июне.

Прапорщик этот собрал остатки на второй линии и поступил вопреки своей выписке: развернул две уцелевшие машины вдоль потерянного хода, завалил его ящиками и держал до вечера, не отойдя дальше.

Из шестисот сорока осталось сто девяносто. В этих четырёхстах пятидесяти лежали вместе главный удар германца, разбитая связь, отход соседа, четыре выбывших ротных, старый бруствер и семь строк, не дошедших до батальона. Разнять их по причинам было невозможно.

— А если бы книжка была полная? — спросил Туров.

Тарабрин не ответил. Он перелистнул назад и нашёл два соседних участка.

Полк справа удержал участок целиком: три контратаки, потери сто восемьдесят четыре, исполнено девять пунктов из одиннадцати. Но его передний бруствер уцелел после подготовки почти весь, а германский удар дошёл туда на час позже среднего.

Полк слева удержал, потеряв двести шесть, и исполнил десять пунктов. На его участке стояли две бетонные наблюдательные точки, уцелела глубокая землянка, а к полудню туда подошла сапёрная рота. Средний батальон был лишён всех этих преимуществ.

Полные книжки лежали у обоих. Ни одного человека из этих полков я не учил, ни одного офицера не видел в лицо и ни в один не посылал бумагу или человека.

Книжка не объясняла всей разницы. Но после обстрела правый полк всё-таки сменил людей по часам, а левый перерезал ходы в трёх местах; средний не сделал ни того ни другого. Это были две причины из многих — и две, которые можно было передать на бумаге до боя.

Книжка к ним попала: в один — от сапёров, в другой — списанная у соседа в июле.

Я спросил, сколько всего сейчас в дивизии таких книжек.

Тарабрин ответил, что считал и что вышло девятнадцать, из них полных — семь, а прочие с пропусками.

Он сказал это и, не дожидаясь следующего вопроса, положил передо мной свою тетрадь, ту самую, что вёл с мая и в которой у него всё разложено не по дням, а по вопросам.

За те дни, что меня не было, он вёл счёт не только за нашу команду.

Он вёл его за весь участок: по часам, по ротам, по чужим полкам — всё, что проходило через донесения на нашем пункте связи.

Сто двенадцать записей.

— Я записывал за всех, ваше высокоблагородие, — проговорил он. — Карандаш есть.

Про Пятницкого я спросил отдельно, и Тарабрин нашёл его строку не сразу.

Участок Пятницкого на левом фланге удержан целиком. Он сам ранен вторично, в ту же левую руку, двадцать шестого около полудня, и остался в строю до вечера, а вечером его увезли.

Ящик из-под нар взял Свиряев и в тот же день отдал его нашему обозному, велев передать мне, — и ящик стоял у меня в землянке уже сутки, а я о нём ничего не знал.

В ящике всё оказалось на месте.

Своих за эти дни мы потеряли восемьдесят семь человек, считая и узел.

Убит поручик Векшин, которого я знал двое суток и с которым за эти двое суток разговаривал больше, чем с иными за год.

Убит Кузьмичёв, ходивший за водой.

Из шестисот с лишним, с которыми я вышел восемнадцатого, к вечеру двадцать седьмого числилось в строю четыреста шесть.

Вечером я сидел один над двумя строками, выписанными на отдельный клочок, и не мог свести их между собою так, чтобы получилось что-нибудь цельное.

Четыре версты из пяти — это больше, чем удерживали на этом фронте за всю войну.

Одна верста отдана, и на этой версте лёг батальон, который получил четыре пункта из одиннадцати, и получил их не по своей вине.

Я клал клочок то одной строкой вверх, то другой. К полуночи бумага протёрлась на сгибе, а общего знака у четырёх и одного так и не появилось.

Я убрал её в книжку и лёг: назавтра надо было принимать пополнение.

Глава 23

Правый столбец

Фронт стал в первых числах сентября, и стал он не сразу и не по приказу.

Наступление кончается не так, как начинается. Начинается оно в четыре часа утра, по расписанию, с первого выстрела. А кончается оно тем, что в один из дней никто никуда не идёт, и назавтра тоже, и на третий день начинают копать в полный профиль вместо того, чтобы копать наскоро.

По этому признаку — по глубине лопаты — солдат узнаёт конец наступления раньше всякого штаба.

У нас копать в полный профиль начали четвёртого сентября.

Работы шло много, и работа была наша: закрепление отбитого рубежа на четыре версты, с ходами, гнёздами, блиндажами и подвозом. Сводная команда занималась этим три недели и занималась хорошо, потому что закрепление — та самая вторая половина, которую мы полгода вбивали всем, до кого могли дотянуться.

Работа эта скучная и бесконечная, и главное её свойство в том, что её никогда нельзя объявить оконченной: всякий отрытый ход требует второго, всякое поставленное гнездо — запасного, и человек, отрывший блиндаж, немедленно узнаёт, что накат в три бревна нынче не в счёт, а надо в пять.

За три недели мы отрыли одиннадцать вёрст ходов, поставили девятнадцать пулемётных гнёзд с запасными и подняли на четыре версты фронта восемьдесят четыре тысячи мешков земли.

Мешки я считал не из усердия, а потому, что за них дерутся: мешок в сентябре шестнадцатого года на этом фронте — предмет, за который два соседних полка ссорятся всерьёз, и всякий начальник, у которого их вдоволь, богат.

У нас было вдоволь, и не по счастью, а оттого, что Тарабрин в июне записал сорок восемь адресов, где мешки бывают, и в августе прошёл по восьми из них.

Пополнение пришло восьмого: двести сорок человек, из них сто девяносто из выздоравливающих, то есть люди, уже бывшие в деле, что для нас лучше всякой маршевой роты.

Учить их начали с девятого, по одиннадцати пунктам, и учил не я.

Учил Лыков, и уже не по моей записке,