Прорыв - Константин Градов

Присказки я слышал впервые и записал себе.

«Считай соседа, а не шаги: шаги соврут, сосед нет».

«Лопата в окопе главнее винтовки, а винтовка главнее храбрости».

«Кто первый лёг, тот первый и встанет».

Про третью я долго думал, верна ли она, и решил, что верна наполовину, и не стал поправлять.

* * *

Одиннадцатого сентября Михеев принёс мне книжку.

Книжка эта у него с четырнадцатого года, и она у нас в команде вещь не служебная, а своя, вроде домовой; в ней два столбца, и заведены они не мною.

Слева Михеев пишет человека — фамилию, откуда родом, что умеет, чему выучен, за кем ходит в паре, — и пишет он это не по чьему-либо распоряжению, а оттого, что с четырнадцатого года не может запомнить людей иначе, чем записав, и сам это про себя знает.

Справа он пишет цену.

Цену он понимает по-своему и записывает только то, что можно записать: где, когда, чем кончилось, — без единого слова оценки, без единого слова сожаления и без единого прилагательного; и я до сего дня не знаю, дошёл ли он до этой формы сам или она вышла у него оттого, что писать длинно ему трудно и он бережёт бумагу.

В мае, перед началом, правый столбец у него был пуст на восемьдесят листов вперёд, и пустота эта, если её раскрыть на середине книжки, выглядела так, как выглядит всякое место, приготовленное под то, чего ещё не случилось, — то есть невинно и даже опрятно.

Он тогда мне это показал и сказал, что оставил место с запасом.

Я спросил, отчего с таким запасом.

Он ответил, что не знает, сколько будет стоить, а бумагу после войны докупить негде.

Одиннадцатого сентября он принёс мне эту книжку и положил на стол, и я увидел, что правый столбец заполнен до конца и что последние семнадцать записей идут уже на полях, мелко, поперёк.

Мы считали её вдвоём четыре часа.

Считали не для отчёта: отчёт у меня свой, готовый ещё третьего числа, и в нём стоят числа сводные, годные для штаба и ни для чего больше. Считали для себя, оттого что счёт для штаба и счёт по фамилиям — две разные работы, и вторая тяжелее не арифметикой, а тем, что при ней всякое число имеет лицо, а иные и голос.

Вот что вышло.

От двадцать второго мая до двадцать седьмого августа через списки команды — сперва особой, потом сводной — прошло восемьсот двадцать восемь человек.

Убито и умерло от ран сто сорок девять.

Ранено и выбыло по ранению двести шестьдесят четыре.

Пропало без вести девять.

В строю на одиннадцатое сентября, считая сентябрьское пополнение, — четыреста шесть плюс двести сорок.

И отдельно — то, ради чего мы четыре часа сидели.

Тринадцатого июня я сдавал часть Турову и передал ему сто одиннадцать человек в строю, поимённо.

Из этих ста одиннадцати на одиннадцатое сентября в строю тридцать четыре.

Тридцать четыре из ста одиннадцати.

Мы проверили это число дважды, по обеим книжкам, и оно не изменилось.

Дальше Михеев стал читать вслух правый столбец подряд, как читают ведомость, а я слушал и не останавливал.

Он читал два часа с четвертью, не торопясь и не меняя голоса, и за всё время не сбился и по своей воле не остановился ни разу — а я, слушая, сообразил под конец, что он ведь всё это писал по одной записи за раз, растянув на сто дней, и что подряд эту книжку до нынешнего дня не читал никто, включая его самого.

Я не стану приводить это здесь целиком, потому что бумаги не хватит и потому, что такое чтение действует только один раз и только на того, кто знал этих людей в лицо.

Приведу шесть строк, взятых не подряд, а как легли.

Оговорю только одно: в этих строках нет ни одного слова, которого не написал бы сам Михеев, и знаки препинания тоже его.

«Артюхин Степан. 3 июня, ход сообщения меж второй и третьей, свой снаряд. Оглох 22 мая, свистка не слыхал».

«Мохов Пётр. 10 июля, пойма, окно, узел на верёвке распустил сам».

«Ситников Фёдор. 16 июля, между козлами, беззвучно».

«Гурьев Иван. 17 июля, пошёл за обрывом провода перед светом».

«Векшин, поручик, не наш. 26 августа, у пулемёта, тащил второго номера».

«Кузьмичёв Аким. 25 августа, за водой, вторая ходка».

Последнюю строку Михеев прочёл и остановился.

— Тут у меня не хватает, ваше высокоблагородие.

— Чего?

— Тех, что за рекой остались. Сто сорок один. Я их фамилий не знаю, а места хватит.

Он оставил на них четыре чистых листа.

Я спросил, откуда он взял число сто сорок один.

Он ответил, что слышал от Тарабрина и что запомнил, потому что число круглое с одной стороны и некруглое с другой.

Потом прибавил, что если фамилии когда-нибудь придут — из плена ли, по спискам ли Красного Креста, — то он впишет их сам, хотя бы после войны.

Сказано это было без всякого нажима — так поминают дело, отложенное до будущей весны.

* * *

Двенадцатого пришли первые ответы из деревень.

Наши списки ушли по команде; что и когда из них дошло до уездов, я не знал. Но люди в деревнях узнавали раньше, от своих же, и писали прямо в часть, на имя начальника, потому что имени начальника не знали и писали «командиру».

Таких писем к двенадцатому сентября накопилось двадцать три.

Отвечать на них — работа, которой нигде не учат и которую нельзя поручить.

Я отвечал сам, по вечерам, по три-четыре письма, и правило у меня выработалось одно: писать то, что записано у Михеева, и ни слова сверх.

Где, когда, чем занимался, чем кончилось.

Ни «пал смертью храбрых», ни «отдал жизнь», ни «пример мужества».

На восемнадцатой записи я оставил порядок слов Михеева.

Восемнадцатое лежало отдельно. Адрес на конверте был тот же, что на четырёх письмах из узелка Куприянова.

Писали не о том, где и когда он умер. Это стояло в извещении: девятое июля, расположение части. Спрашивали о двух словах — «причина неизвестна».

«Как же неизвестна, господин командир, если он был среди людей и при винтовке? Вы напишите, что он сказал перед тем и было ли ему письмо. Нам ничего больше не надо, только знать».

Подписи я не разобрал: два родственных слова одно