Прорыв - Константин Градов

оставшимся в пятой партии: один размечал и выбирал паз, второй пилил. Разведённые, они оба тратили на каждое соединение втрое больше времени. В карточке Турова это стояло: «плотничает в паре, один мерит плохо».

Я карточки не посмотрел.

Туров переставил двоих других плотников во вторую партию, земляков свёл обратно и к вечеру получил двенадцать рам и одну готовую площадку. О решении мне не доложил — записал перемену в ведомость, где я и увидел.

— Почему не спросили? — поинтересовался я.

— Вы вчера уже решили, — ответил он. — Второй раз спрашивать — только время терять.

Черновик отказа лежал под тетрадью. Я вынул его, прочёл и перевернул чистой стороной вверх.

Три дня я решал именно то, о чём спрашивал Ланской. К вечеру девятнадцатого выходило остаться. После карточки Турова — ехать. Утром двадцать первого я снова не знал: шестьсот двенадцать человек были здесь, а двести четырнадцать адресов — только типографской цифрой.

Причин у меня вышло две, и обе приходилось принимать с оговоркой.

Первая моя, и она арифметическая.

Полторы версты фронта я умею держать лучше всякого, кого знаю. Полторы версты — это в среднем полторы тысячи человек в деле и тридцать-сорок сбережённых за операцию.

Печатное наставление ушло по двумстам четырнадцати штабам. Если из них прочтут и исполнят хотя бы двадцать — это тридцать тысяч человек в деле и от шестисот до восьмисот сбережённых.

Считать я умею, и этот счёт не в пользу полутора вёрст.

Я его переписал трижды, меняя допущения в худшую для себя сторону: сперва положил, что прочтут и исполнят пятьдесят из двухсот четырнадцати, потом двадцать, потом десять.

При десяти выходило всё равно вдвое больше, чем я сберегу руками до конца войны, если проживу до конца войны и все эти годы буду держать свои полторы версты без единой ошибки.

У счёта этого есть изъян, и я его вижу: тридцать-сорок сбережённых на полутора вёрстах — величина проверенная, я её мерил руками, а шестьсот-восемьсот в двадцати чужих полках — величина предполагаемая, и мерить её нечем и некому.

Я всё-таки принял её в расчёт, и принял сознательно.

Вторая причина не моя.

Шестнадцатого июля, поздним вечером, поручик Свешников, сидя на германском берегу с четырьмястами семьюдесятью людьми, просил меня не о помощи.

Он просил написать правду о месте, куда можно прийти и откуда нельзя уйти, — для тех, кого через месяц поведут туда же.

В сентябре его бумага вышла отпечатанной, с девятью схемами, и в ней первым разделом поставлено то, чего делать нельзя.

Это сделал не я. Это сделали Ратманов и инженерная часть фронта.

Но следующее такое место будет, и следующая бумага понадобится, и написать её лучше там, где её печатают, чем там, где её пишут на обороте германской ведомости чужим огрызком карандаша.

Была и третья вещь, которую я причиной не считаю и потому ставлю отдельно.

Мне хотелось поехать.

Не в Петроград и не к комиссии — мне хотелось делать работу, которую я умею делать, в месте, где её слышно дальше, чем на полторы версты.

Признаваться в этом неприятно, оттого что желание это ничем не отличается от того, которое движет всяким, кто просится из полка в штаб, и слов, чтобы отличить одно от другого, я не нашёл.

Перед ответом я написал Вере первую после двадцать девятого мая строку не о том, что цел: «С первого октября буду в Петрограде. Адрес сообщу». Лист лёг рядом с предписанием.

Ответ я дал двадцать второго сентября, в двух словах, и Ланской не сказал по этому поводу ничего, кроме «хорошо».

Турову я сказал в тот же вечер, и он ответил не сразу.

— Я знал с восемнадцатого, — сказал он наконец. — Мне приказ показали раньше вас.

— И молчали четыре дня.

— А что бы вам дало моё мнение?

Мнение своё он всё-таки высказал, но позже и коротко, и я привожу его целиком, потому что оно того стоит.

— Вы там будете один. Здесь вас шестьсот двенадцать человек.

Больше он ничего не прибавил, и прибавлять было нечего.

* * *

Часть я сдавал Турову двадцать шестого, и сдача заняла двенадцать минут.

Столько же заняла приёмка в июле; совпадение я заметил только на второй подписи.

Ведомость. Книга инструмента. Список личного состава — шестьсот двенадцать человек на двадцать шестое сентября, считая приданных: на тридцать четыре меньше, чем было одиннадцатого, и все тридцать четыре ушли не в бою, а в госпиталь и по болезни. Так выглядели для нас две недели стоящего фронта в сырую осень.

Из этих шестисот двенадцати я знал по фамилии и в лицо двести восемь.

Полгода назад я знал всех, кто у меня был, и знал не только фамилии, но и кто чей земляк, у кого что дома и кому нельзя давать в пару кого.

Три подписи, и всё.

Ни построения, ни речи. Мы это с ним обсудили заранее и сошлись в одну минуту: строить шестьсот человек затем, чтобы начальник сказал им, что уезжает, — значит отнять у них два часа и дать взамен неловкость.

Он стал штабс-капитаном за день до этого и погоны надел новые, и я заметил, что он их стесняется.

Числился я по-прежнему начальником части, а он исполняющим должность, и оба мы понимали, чего это стоит: по бумаге я вернусь, а по существу часть с двадцать шестого сентября его.

Спросил я его об одном — о том, чего в списках нет.

— Часть при армии. Просить можете помимо дивизии. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал Туров. — Что теперь мне будут отказывать не в дивизии, а этажом выше.

— И?

— И отказывать станут вежливее, а давать столько же. Я к этому готов.

О деле мы говорили после подписей ещё три часа, и говорили о том, чего нет ни в одной книжке, — так же, как при первой сдаче, только теперь наоборот.

Тогда я передавал ему людей, которых он не знал.

Теперь он рассказывал мне про людей, которых я не знаю: девяносто семь человек июльского пополнения и двести сорок сентябрьского, то есть больше половины части.

Я слушал и записывал.

Про унтер-офицера Свиряева, перешедшего к нам от Пятницкого после того, как Пятницкого увезли, — что он работает молча и лучше всех и что просить его ни о чём не надо: достаточно назначать.

Про Штальбаума — что он