Прорыв - Константин Градов

Про Ерофеева — что он седьмую неделю носит в кармане мою бумагу и что бумага эта у него уже развалилась по сгибу.

Про пятнадцать человек сентябрьского пополнения, которых Туров держит вместе, а не разводит по партиям, оттого что они одной волости и в чужой партии работают вдвое хуже.

Записывал я по привычке и уже понимая, что записываю впустую: эти сведения мне не понадобятся ни завтра, ни через год.

На девятом человеке я это осознал и записывать не перестал.

* * *

Последний вечер вышел не такой, как я его себе представлял, и это к лучшему.

Никто не пришёл прощаться отдельно, и я этому был рад.

Пришли по делу, как ходят всякий вечер: Лыков — за подписью на требовании, которое он мог бы поднести и Турову, но принёс мне, оттого что оно было заготовлено ещё в среду; Михеев — сверить два имени в списке, где у него разошлось написание одной фамилии в двух местах; Тарабрин — с бумагами, которых накопилось на два часа и которые мы разобрали за полтора.

Бумаги мы разобрали, требование подписали, имена сверили.

Потом Тарабрин остался и спросил, что я беру с собой.

Вопрос был не праздный: у меня к тому вечеру набралось хозяйства на две подводы, и половину надо было оставить.

Взял я вот что.

Свою тетрадь — обе, старую и новую.

Страницу Астахова со списком в тридцать одну фамилию.

Копию заключения по пойме — ту, первую, рукописную, с моими двумя столбцами и с фамилией Мохова против одиннадцати чисел из семнадцати.

Наган и Георгиевское оружие, которое я за неделю ни разу не надел и, судя по всему, не надену.

И деревянный секундомер, выточенный Зотовым из липы, с выжженной надписью, — его я снял с гвоздя последним и положил сверху.

Оставил я больше.

Оставил тринадцать пунктов в последней редакции, писанные мною набело в двух видах и выученные наизусть таким числом людей, что беречь их от пропажи стало делом бессмысленным: они теперь и так везде, и всякий, кому они понадобятся, найдёт их у соседа скорее, чем у меня.

Дощечки все, включая одиннадцать пятницких, достались не Турову, а Лыкову, потому что дощечки живут там, где идёт работа, а не там, где лежат бумаги.

Ящик, в котором они приехали, ушёл к Свиряеву, чтобы возить в нём то же самое дальше.

Оставил книжку Михеева, потому что она не моя и никогда моей не была.

И оставил копию этой книжки, снятую Тарабриным, потому что копию надо держать там, где подлинник, а не там, где я.

— А если подлинник пропадёт? — спросил Тарабрин.

— Тогда пропадёт и копия. Значит, надо снять третью.

Он подумал и обещал снять третью и отдать её в лазарет — тот, в двенадцати верстах, где книги ведут в двух зданиях и где к ним ходят родные.

Довод у него был свой и лучше моего: в лазарете спрашивают не «где похоронен», а «был ли такой», и книжка Михеева на этот вопрос отвечает, а лазаретные книги нет.

Мысль эту я одобрил и держу её лучшей из всех, что были высказаны в моей землянке за этот год.

* * *

Спал я в эту ночь четыре часа и проснулся от тишины.

Тишина эта была не боевая, а хозяйственная: у нас в расположении всегда кто-нибудь стучит, а в ту ночь не стучал никто, оттого что Туров с вечера отменил все работы на сутки — по случаю смены начальника, чего я не приказывал и о чём узнал утром.

Я вышел и постоял у бочки с дощечкой, той самой, что была прибита в июле его почерком и моим слогом.

Дощечку за три месяца два раза подновляли, и надпись на ней теперь выведена третьей рукой, незнакомой.

Слог остался мой.

Двадцать восьмого сентября я уехал.

До станции меня довезли на двуколке, и провожал один Тарабрин — не по чину и не по чувствам, а потому, что ему в тот день всё равно надо было на станцию за бумагой.

Выехали мы в девятом часу, и выехали мимо учебного участка, где в это время гоняли сентябрьское пополнение по проходам.

Двуколка шла шагом, и я слышал счёт: «двадцать два, двадцать три, двадцать четыре».

Когда мы поравнялись, счёт на секунду сбился — кто-то в цепи обернулся, — и тут же пошёл дальше, с того же числа.

Больше ничего не было, и лучше этого ничего быть не могло.

Ехали мы девять вёрст по дороге, разбитой обозами до состояния, в котором двуколка идёт медленнее пешехода, и я всю дорогу смотрел по сторонам и считал по привычке: одиннадцать подвод навстречу, два орудия, снятые с позиции на ремонт, полторы сотни пополнения, идущего на восток, — то есть в ту сторону, откуда я еду.

Считать это мне было незачем, и я считал.

По дороге он молчал две версты, а на третьей сказал единственное, что счёл нужным сказать.

— Ваше высокоблагородие. Я в книжку записал, что вы убыли двадцать восьмого. И место оставил.

— Под что?

— Под возвращение.

Больше мы не говорили.

На станции он выгрузил меня, сдал бумаги в комендантское, получил свою бумагу и вернулся к двуколке.

Прощаться подошёл уже от лошади, и прощание вышло такое, какого я и хотел: он приложил руку к фуражке, я ответил, и он поехал обратно, оттого что до расположения девять вёрст, а темнеет теперь рано.

Поезд шёл на север трое суток, с двумя пересадками, и все трое суток шёл дождь.

В теплушке до Ровно ехали трое: я, поручик из отпускных и штатский инженер, направленный на завод.

Инженер всю дорогу считал вслух — не по-моему, а по-своему: он считал, во что обойдётся перевести один завод с одного изделия на другое, и выходило у него, что дешевле построить новый.

Поручик из отпускных на второй день спросил, за что у меня оружие.

Я ответил, что за пятнадцатый год.

Он покивал и больше ни о чём не спрашивал двое суток, а на прощание, в Ровно, вдруг сказал, что у него брат убит на Стоходе в июле и что там, по слухам, вышло скверно.

Я подтвердил, что вышло скверно.

Он подождал, не скажу ли я ещё чего-нибудь, не дождался и сошёл.

Я слушал его с искренним интересом