Прорыв - Константин Градов

Крыть было нечем, и я не крыл.

Девятнадцать книжек, разошедшихся по дивизии за лето от руки, кончились так: одиннадцать сданы, одна утаена по формальному основанию, три сгорели при обозе двадцать девятого августа, четырёх не нашли вовсе.

А вместо них лежит теперь по двумстам четырнадцати адресам одна и та же бумага с девятью схемами, и сокращать в ней некому и незачем.

И сокращать при рассылке там больше нечего: сокращённое место занято печатным разделом с расчётом. На этот раз его уже не тронули — перепечатывать было дороже, чем послать как есть.

Вторая бумага была тонкая.

Приказом армии от восьмого сентября мне жаловалось Георгиевское оружие.

За дело, бывшее год назад.

Представление на него уходило ещё осенью пятнадцатого, и я про него давно забыл, и в мае сам говорил Турову, что такие представления не доходят никогда.

Дошло.

В выписке было велено получить оружие в штабе; покуда его нет, есть только бумага.

Я прочёл бумагу дважды и не почувствовал ничего, кроме неловкости, и неловкость эта имела причину, которую я могу назвать точно.

За то дело, что описано в представлении, я не рисковал ничем, кроме собственной шкуры, и не потерял ни одного человека.

За третье июня, где я потерял четверых на проходах и где четырнадцать человек сделали то, что описано в моих бумагах числами, не получил ничего никто.

Одиннадцать из этих четырнадцати ходят мимо меня каждый день.

Сказать им я мог одно, и я это сказал — не собирая никого, а тем троим, кто оказался рядом, когда вскрыли пакет.

Я сказал, что оружие пришло за пятнадцатый год.

Они поняли верно.

Ерофеев после этого подошёл и попросил разрешения посмотреть.

Смотрел он долго, с настоящим интересом, потом сказал, что клинок хороший, и ушёл.

К вечеру вся команда знала. Поздравляли по одному, буднично, и никто не спросил, за что.

Туров поздравил последним, вечером, и прибавил к поздравлению одну фразу, которая стоила всего дня.

— Четырнадцать наградных я подам заново. За август.

— Их не примут за июнь.

— За июнь не примут. За август примут. Люди те же.

* * *

Шестнадцатого я писал в Калугу.

Письмо это я откладывал с августа и знал, что откладываю, и знал причину: писать матери после такого лета — значит либо соврать, либо рассказать, а рассказать нельзя.

Вышло из этого письмо на две страницы, из которых полторы — про хозяйство, про погоду, про то, что я цел и что тёплые вещи получил и они пришлись впору, хотя вещей я не получал вовсе и в них не нуждаюсь; а на последней половине я написал ей одну правду, потому что не написать её было уже нельзя, а придумывать четвёртое подряд письмо ни о чём я не сумел.

Я написал, что у нас за лето убито сто сорок девять человек, и что я знаю всех по фамилиям, и что двадцать шесть из них я хоронил сам.

И что почерк у меня переменился оттого, что мне надоело писать быстро.

Больше ничего.

Потом я разложил на столе две книжки — свою и Михеева — и до второго часа менял их местами.

В своей книжке я нашёл порядок, сроки, шаги и сажени. В михеевской — те же даты и фамилии напротив.

Обе кончались двадцать седьмым августа. Я менял их местами до второго часа; правый столбец всякий раз оставался справа.

Если моя книжка когда-нибудь дойдёт до всей армии — а по двумстам четырнадцати адресам похоже, что дойдёт, — то книжку Михеева никто не отпечатает и не разошлёт, и правый столбец останется в единственном экземпляре, замусоленный, с последними семнадцатью записями поперёк полей.

Об одном, впрочем, я тогда же распорядился: велел Тарабрину снять с книжки Михеева полную копию, слово в слово, и держать её отдельно, в другой землянке, — на случай пожара, обстрела и всего прочего, от чего пропадают единственные экземпляры.

Копию он снял за три вечера и в конце приписал от себя одну строку, которой у Михеева нет: «Копия снята 19 сентября 1916 года. Подлинник у унтер-офицера Михеева».

Я эту мысль додумал до конца и не нашёл в ней ничего утешительного, и лёг спать.

* * *

Шестнадцатого числа с юга пришла сводка, и в ней в первый раз стояло слово, которого мы прежде в сводках не читали: Румыния как театр.

Разбирали и это, и разобрали короче, чем в августе.

Общий вывод у костров был такой, что если туда пойдут наши, то пойдут те, кто здесь стоит, а стоим здесь мы.

Вывод неверен по частностям и верен по существу; я не стал ни поправлять, ни подтверждать.

На следующий день, семнадцатого сентября, в десятом часу утра, пришёл пакет из штаба армии.

Не по почте. С офицером.

Офицер ждал ответа, и это одно уже говорило довольно: за обыкновенным предписанием ответа не ждут, его расписывают в получении и отпускают посыльного.

В пакете было два листа.

Первый — предписание. Подполковнику Северцеву прибыть в штаб армии девятнадцатого сентября к десяти часам утра. Без указания причины.

Второй — записка, не служебная, в три строки, знакомым ровным почерком, каким пишут люди, привыкшие, что их читают внимательно.

«Николай Петрович, возьмите обе книги. Один экземпляр в Петрограде уже есть; второго там никто не видел. Об остальном — лично. Л.»

Я перечёл предписание в третий раз и посмотрел на слово «прибыть».

В прежних бумагах Ланского, когда меня звали на день, после часа стояло «для доклада».

Здесь стояло просто «прибыть».

Глава 24

Приглашение

В штаб армии я прибыл девятнадцатого сентября к десяти часам, как было велено, и первые полтора часа меня не касались вовсе.

Сперва был доклад в присутствии четырёх человек — не мой, а обо мне, — и делал его подполковник из оперативного отделения, которого я видел впервые.

Он говорил двадцать минут и говорил хорошо: по числам, без прилагательных, по бумагам, которых я ему не давал и которые он собрал сам.

Из этого доклада я узнал о себе две вещи, которых не знал.

Первая: за лето через мои руки и через руки людей, учивших по моим спискам, прошло, по подсчёту оперативного отделения, около одиннадцати тысяч человек в четырёх дивизиях.

Число это, по-моему, взято с потолка, и я так и сказал. Мне ответили, что