Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Тут, как всегда, видение обрывалось. Он никогда не мог провести его дальше, всегда спотыкался на этом месте, потому что кровь давней обиды ударяла в голову. Нет ей прощения даже за то, что она каждый раз портила этот сон наяву, этот милый вариант судьбы, который сладко было себе позволить во хмелю, слушая любимую песню (1: 279–280).

Пережив заново унижение безвластием, он немедленно компенсирует его жестоким микроспектаклем власти:

Заметив, что трубка потухла, он уже нарочно тянул, словно продолжая оставаться в глубокой задумчивости. Спички лежали рядом, но он ждал – кто-нибудь догадается или нет подать ему огня.

Вот так, будешь умирать – стакан воды не подадут, подумал он, жалея себя, но тут Калинин зажег спичку и поднес ее к трубке. Оставаясь в глубокой задумчивости, он ждал, пока пламя спички доберется до пальцев Калинина, и только тогда потянулся к огню и, прикуривая, наблюдал, как легкое пламя касается дрожащих пальцев Калинина. Ничего, подумал он, не одному мне мучиться (1: 281).

При сходстве диалектики власти/безвластия, разыгрываемой Сандро и Сталиным, проступает и их глубочайшее этическое различие: Сталин реализует свою власть через унижение и насилие. Сначала он подвергает унижению жену Берии, а заодно и его самого, а затем Ворошилова, тем самым разжигая огонь их ненависти к своему «любимчику» Лакобе и приближая страшную смерть ему и его жене Сарье440. Разрешение Берии арестовать ни в чем не повинного брата непокорного старого большевика в назидание последнему – в этом же ряду. Сандро замечает все происходящее:

Дяде Сандро стало неприятно, он почувствовал, что здесь таится опасность для Лакобы. Ох, не надо бы вождю так растравлять его, подумал дядя Сандро (1: 268);

…дядя Сандро опять почувствовал неловкость. Ох, не надо бы, подумал он, растравлять Ворошилова против нашего Лакобы (1: 276).

Именно эти наблюдения и подготавливают для Сандро финальное «узнавание» Сталина.

Что же касается власти самого Сандро, то она иллюзорна, как власть шута – это скорее фантомы власти, чем сама власть; она не оплачивается унижением других и насилием. В этом состоит громадное различие между спектаклями власти трикстера-тирана и трикстера-шута. Фантомность власти Сандро подчеркивается двойническими отношениями, связывающими его с Лакобой. Если в начале новеллы Сандро «подменяет» Лакобу в сцене на балконе, то во время пира Лакоба подменяет великого тамаду – Сандро:

Тебе бы, Сандро, за таким столом тамадой… – Тамада наш Нестор! <…> Во главе стола сидел Нестор Лакоба. Большой темный рог со светлой подпалиной лежал рядом с ним, как жезл застольной власти (1: 265).

Связь между ними этим не ограничивается – поднимая тост за «моего лучшего друга» Нестора, Сталин указывает на Сандро как живое доказательство «руководства по-ленински», осуществляемого Лакобой:

…Нестор нашел этого абрека в далеком горном селе и сделал его талант всеобщим достоянием, – продолжал Сталин. – Раньше он танцевал для узкого круга, а теперь танцует на радость всей республики и на нашу с вами радость, товарищи (1: 265).

В момент конфронтации глухой Лакоба просит Сандро служить его ушами: «– Потом скажешь, что они говорили, – шепнул дяде Сандро Лакоба, когда раздался последний взрыв рукоплесканий…» (1: 268)

Устроенное Сталиным состязание между женами Берии и Лакобы в танце и «состязание» стрелков – Ворошилова и Лакобы – имитируют танцевальное состязание Сандро и Паты Патараи, а Лакоба «ставит» свой выстрел как спектакль:

– В этом углу, по-моему, лучше, – сказал Лакоба, оглядывая люстру и кивая в противоположный тому, где стоял повар, угол. Так фотограф перед началом съемки старается найти лучший эффект освещения (1: 272).

Успех Лакобы на пиру как бы дублирует успех Сандро (и наоборот), но нет сомнений, что успех этот уже заряжен падением, о чем хорошо знает Сталин и догадывается Сандро: «я знаю, что Берия его сожрет, но я не могу ему ничем помочь, потому что он мне нравится» (1: 280). Более того, успех Лакобы на пиру фактически является его самоуничтожением, что воспринимается отчасти как возмездие за его соучастие в сталинских спектаклях власти. Сандро как «человек Лакобы» обречен вместе с ним.

Секрет спасения

В силу обнаружившегося различия Сандро оказывается кривым зеркалом Сталина, или, скорее, наоборот: он видит в Сталине собственное отражение в кривом зеркале. Сама «кривизна» этого зеркала или то, что Хоми Баба называет «избыточным сдвигом» (the excess of slippage), обладает критическим потенциалом:

избыточность и смещение – результаты двойственности мимикрии (почти полного, но не полного сходства) – не просто «нарушают целостность» дискурса, но создают неопределенность…441

Это наблюдение представляется особенно точным, если искать в «Пирах Валтасара» динамику отношений колониального субъекта с имперской властью.

Через мимикрию имперской власти колониальный субалтерн Сандро не только обретает власть – впрочем, чреватую многими опасностями, – но и раскрывает «микрополитику власти» (С. Ушакин), а через этот анализ находит самостоятельную критическую позицию, которую до поры до времени ни с кем не разделяет. Однако Искандер показывает, как мимикрия Сандро превращается в издевку, как преклонение порождает отвращение и дистанцирование от власти, как рождается политическая агентность колониального субалтерна.

Сандро хоть и принимает условия сталинского маскарада, но не подчиняется им полностью («почти полностью, но не полностью»). Сандро притворяется незрячим, когда в коленопреклоненном прыжке к ногам Сталина закрывает себе лицо, но на самом деле он единственный (кроме Сталина) зрячий на этом пиру442. Сандро замечает все, начиная от сухорукости Сталина и сходства жирного блеска его сапог с блеском его глаз, вплоть до того, как целенаправленно Сталин подставляет Лакобу под удар могущественных врагов, как мелочно мстит он каждому (Берии, Ворошилову, Калинину, безымянному секретарю райкома) за малейшее неточное, недостаточно униженное движение. В этом смысле Сандро соразмерен Сталину, и только благодаря этой зоркости ему удается сохранить жизнь и достоинство.

В контексте названия рассказа видно, что именно шут, пройдоха и опытный тамада Сандро (обладающий профессиональной способностью на глаз определять точное количество выпитых бокалов) выступает в роли пророка Даниила, сумевшего разгадать зловещий смысл огненных знаков, загоревшихся на стенах дворца во время царского пира.

Почему именно Сандро способен распознать подлинное лицо тирана? Дело, вероятно, в том, что, как следует из логики рассказа, Сталин всех своих «соратников» превращает в шутов, развлекающих его своим соперничеством и своими страданиями. (Этот мотив явно роднит новеллу Искандера с анекдотами о «магии» сталинской власти, которые обсуждались в предыдущей главе.) В сущности, рядом с этим режиссером власти можно было выжить, только будучи шутом. (Хотя некоторых – таких, как Лакоба, – и это не спасает.)

Способность Сандро к перевоплощениям оказывается источником спасительной мудрости в тот момент, когда карнавальная народная традиция превращена в маскарадную, а сам он занял место придворного шута. Предлагаемые режимом маски не уничтожают его лицо, так как игра разнообразными масками и составляет его трикстерскую натуру. То, что для других оказывается трагедией, становится причиной мучительного отказа от всего самого дорогого и значимого, что заставляет безуспешно ломать себя в угоду времени и власти, – все это дядя Сандро превращает в театральное представление без занавеса и кулис и благодаря этому спасает и себя, и тот народный дух, который его взрастил. Это может показаться проповедью конформизма,