Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Таковы, скажем, постоянные упоминания об эндурцах – некой зловредной нации, незаметно внедряющейся в абхазский мир и несущей ему порчу. Этот мотив явственно пародирует ксенофобные и националистические объяснения всех социальных бед кознями «чужаков», «инородцев», популярные прежде всего потому, что позволяют переложить ответственность за деградацию и распад с самого народа на «внешние» по отношению к нему силы. На первый взгляд, это отчетливо сатирическая тема: таким образом Искандер выявляет опасность национализма, таящуюся в травмах имперских субалтернов.

Вместе с тем иногда и сам Искандер, и его любимые герои, кажется, вполне серьезно обсуждают засилье эндурцев, придавая этой категории скорее нравственно-оценочный, нежели национально-этнический смысл:

– Нет, – сказал Кязым, – я не эндурец. Я единственный неэндурец в мире. Кругом одни эндурцы. От Чегема до Москвы одни эндурцы! Только я один не эндурец! <…> Но иногда мне кажется, – сказал Кязым, как бы смягчившись после пения, – что я тоже эндурец (2: 65).

Любит попенять на эндурцев и Сандро. Но его родной брат, Кязым, чегемский мудрец, утверждает: «…мой брат Сандро первый эндурец в мире. Нет, второй. Первый в Москве сидит» (2: 65), – под первым эндурцем Кязым имеет в виду Сталина.

Амбивалентность отличает и созданный Искандером образ Чегема как символа незамутненной чистоты «народной жизни» – домодерной ретроутопии, противостоящей напору советской модерности. С одной стороны, в описаниях чегемской жизни постоянно звучат идиллические ноты. Идеализация во многом оправдывается тем, что чегемская идиллия неотделима от детских воспоминаний лирического героя, тоска по чегемской гармонии тождественна тоске по чистоте и естественности.

С другой стороны, Искандер обнаруживает глубокую органическую связь между чегемской утопией и трагифарсом советского строительства коммунизма. Так, древнее молельное дерево, которому пастухи и охотники приносили жертвы, прося совета у языческого божества, в разгар коллективизации начинает отчетливо произносить слово «кумхоз» (то есть колхоз) – причем для отца Сандро, Хабуга, впервые обнаружившего новое звучание великана-ореха, это трагедия, поскольку «перспективность» колхозного строительства Хабуг распознал сразу же. Зато дядя Сандро немедленно пристраивается при «политически грамотном» орехе кем-то вроде экскурсовода-тамады. Посетители дяди Сандро именуются паломниками, только Колчерукий отказался принимать звон молельного ореха за руководство к действию. Впоследствии обнаруживается немало аналогичных сближений. Так, например, соцсоревнование между двумя стахановками по сбору чая выливается в состязание между двумя семейными кланами: «Я думаю – соревнование вроде кровной мести… Выигрывает тот, у кого больше родственников…» – говорит по этому поводу крестьянин Кунта (1: 484). Вписываются в этот ряд и чегемская легенда о Ленине как о величайшем абреке, отомстившем царю за убитого брата (тоже великого абрека), и разительное сходство между абреками и партийными вождями.

Чаще всего Сандро выступает в роли медиатора, соединяющего два, казалось бы, несовместимых мира: идиллический мир Чегема и мир имперской власти. Поведение партийных деятелей проникнуто той же самой театральностью, которая всегда была характерна для самого Сандро, недаром в преклонные годы он становится неизменным украшением всякого рода президиумов и торжественных застолий. Но главное: через всю книгу проходит сопоставление Сандро со Сталиным, роль трикстера как двойника правителя империи здесь постоянно находится в центре внимания и постоянно окружена спектром противоречивых интерпретаций.

Речь идет не только о характеристиках Сандро как «величайшего тамады всех времен и народов» и не только о его медальном профиле (на медалях советского времени чаще всего были запечатлены профили Ленина и Сталина). Есть и более прямое указание на такую парадоксальную близость: в рассказе «Дядя Сандро и его любимец», описывая свою третью встречу со Сталиным, Сандро тонко намекает на то, что Сталин «тоже мог бы стать тамадой, если б так много не занимался политикой», а это подразумевает, что если бы Сандро «так много не занимался застольными делами, <он> мог бы стать вождем» (1: 389).

Сандро и Сталин

«Историческая» встреча Сандро со Сталиным образует сюжет кульминационной новеллы цикла – «Пиры Валтасара». Здесь Сандро выступает в роли придворного шута, приглашенного в составе ансамбля абхазской песни и пляски развлекать вождей, собравшихся в правительственном санатории в Абхазии летом 1934 года. В одном из танцев по очереди с солистом ансамбля Патой Патараей Сандро должен на коленях подлетать к наблюдающим за ними вождям: «разгон за сценой, падение на колени и скольжение, скольжение через всю сцену, раскинув руки в парящем жесте». В секрете от руководителя ансамбля Сандро придумал и осуществил дерзкий трюк: он делает все то же, но с лицом, закрытым башлыком. Символический смысл этого танца совершенно очевиден – коленопреклоненное выражение обожания к вождям («Железные колени сейчас властями ценятся, как никогда…» – 1: 245). Сандро доводит его до гипертрофированной степени, добавляя еще и символизм слепой веры:

И в этой тишине, с лицом, прикрытым башлыком, с распахнутыми руками, дядя Сандро стремительно прошуршал на коленях танцевальное пространство и замер у ног товарища Сталина.

Сталин от неожиданности нахмурился. Он даже слегка взмахнул сжатой в кулак трубкой, но сама поза дяди Сандро, выражающая дерзостную преданность, и эта трогательная беззащитность раскинутых рук и слепота гордо закинутой головы и в то же время тайное упрямство во всей фигуре, как бы внушающее вождю, мол, не встану, пока не благословишь, заставили его улыбнуться (1: 258).

Примечательно, что это – свадебный танец. Поклонение жениха перед невестой незаметно подменяется здесь выражением преданности власти. Перед нами яркий пример гиперконформизма. Но, по принципу субверсивной аффирмации, успех дяди Сандро на пиру у Сталина приводит к деконструкции власти, поклонение которой герой так «дерзновенно» (выражение «дерзновенная преданность» повторяется дважды) имитирует.

Хоми Баба писал о постколониальной мимикрии:

мимикрия возникает в качестве представления различия, которое в свою очередь является отрицанием. Мимикрия в данном случае становится признаком двойного членения речи, комплексной стратегией преобразования, управления и дисциплинирования, которая «апроприирует» Другого, демонстрируя свою силу435.

Как в «Пирах Валтасара» мимикрия становится различием? Как она апроприирует «другого» в процессе наблюдения за властью?

Отвечая на этот вопрос, необходимо также иметь в виду имперский контекст этой новеллы. Перед нами пир, ставший ритуалом имперской власти. Сталин не просто приезжает на отдых в Абхазию, а руководитель СССР вместе с русской по преимуществу свитой приезжает в «национальную республику», совмещая отпуск со спектаклем «центральной», то есть имперской власти. Прием, оказываемый Сталину, является демонстрацией лояльности провинции центру. Неслучайно за столом, наряду с московскими гостями, «вождями», сидят «секретари райкомов Западной Грузии с бровями, так и застывшими в удивленной приподнятости». Развлекает гостей абхазский ансамбль песни и пляски под руководством Платона Панцулая (тоже реальное лицо), который исполняет «несколько абхазских песен и плясок, а также песни и пляски дружной семьи кавказских народов» (1: 253). Соперничество между Берией и Лакобой, разворачивающееся на пиру и провоцируемое Сталиным, накладывается на противостояние Грузии и Абхазии (см. выше), поскольку Берия в 1934 году исполняет обязанности первого секретаря ЦК Грузии, а Лакоба – председатель Совнаркома Абхазии, добивающийся независимости Абхазии от Грузии. В этом контексте имеет значение тост Лакобы «за старшего брата, за великий русский народ» (1: 284). И то, что «Сталин сказал: мол, у вас на Кавказе…» – чем вызвал переполох среди кавказцев: «Значит, он уже чувствует себя русским…» (1: 284) Существенно и то, что явление танцоров в зал, наполненный вождями, описывается так:

двадцать стройных танцоров превращались в цветущих делегатов его [Сталина] национальной политики, точно так же, как дети, бегущие к Мавзолею, где он стоял по праздникам, превращались в гонцов будущего, в его розовые поцелуи (1: 253).

И даже