Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

и такие случаи бывали). Воровать воры будут все равно, ибо это их жизнь, их закон. Они могут пообещать начальнику не воровать у себя на прииске, не обкрадывать лагерную обслугу, не обкрадывать лагерные ларьки, охрану, но все это – лживо. Найдутся старшие, которые охотно разрешат своих товарищей от такого рода «присяги»411.

В очерке Зощенко прослеживается та же динамика: вор радикально меняется в лагере, становясь ударником и воспитателем.

Зощенко получил машинописную копию автобиографии героя, о котором писал. Этот текст представляет собой связный рассказ о себе, написанный для конкурса, объявленного руководством Белбалтлага412.

Автобиография еврея из Тифлиса Абрама Исааковича Ройтенберга (Зощенко называет его Роттенбергом), «известного международный вора, фармазона и авантюриста»413, разворачивается на фоне разных стран (России, Турции, Болгарии, Греции, Египта). Иногда он оказывается в тюрьме, но в основном выходит сухим из воды: «Я безнаказанно делал преступления, всем им хорошо платил и никогда не сидел, и они передо мной заискивали» (329). Даже оказавшись в английской тюрьме, где не разрешалось ни сидеть, ни курить, он вскоре становится шефом прачечной. Первый раз от каторги его освобождает Февральская революция. Вскоре он бежит с подругой, тоже воровкой, в Константинополь, где преуспевает на своем поприще: «…у меня происходят большие дела. И как может быть иначе? Я уже говорю на восьми языках и знаю такие обстоятельства, какие никому не известны из людей моего круга» (333).

Зощенко сравнивает автобиографию своего героя с «Жизнью Бенвенуто Челлини». Писатель сближает их через языковую неправильность как экспрессивный элемент стиля. Однако главное, что действительно уподобляет повествование Роттенберга автобиографии Челлини, – это общая ориентация на классическую модель плутовского романа, в соответствии с которой плут сам рассказывает историю своей жизни, с самого раннего детства до настоящего момента. Жизнь героя Зощенко складывается как серия афер, движимых сначала необходимостью, потом любовью, потом профессиональным азартом. Причем в случае Роттенберга, как и в классических плутовских нарративах, аферы главного героя порождают комический эффект:

Мы тогда сделали аферу. Мы взяли у одного турка настоящие бриллианты, как бы посмотреть, а дали ему поддельные.

Дурак турок стал на нас кричать, и нас арестовали и передали в Крокер-отель, в ихний оккупационный суд. <…>

Судьи прямо со смеху умирали. Они говорили:

– Зачем же ты, дурак, отдал им свои бриллианты? Вот чего мы никак не понимаем.

Он говорит:

– Они, черти, попросили полюбоваться игрой этих камней. А мне это было приятно. И я им отдал.

Судьи до того смеялись над ним, что некоторые прямо со стульев падали. И даже, довольные таким смехом, совсем было решили нас отпустить (330).

Как и в плутовском романе, читатель постепенно усваивает точку зрения плута как нормативную, несмотря на очевидный оксюморон – профессиональный преступник Роттенберг гордится своей чистой совестью:

…я не задумываюсь, что я делаю. И моя совесть чиста и неподкупна. Меня на это толкает жизнь. И я не задумываюсь, кто я, и что я, и почему это бывает. Я об этом думаю сейчас, но тогда я об этом не думал. И когда встречал людей, я думал, что бы мне у них украсть. И мне тогда не было дела ни до какой мировой солидарности (333).

Совесть чиста не только у Роттенберга, но и у его подруги Марии, которая, даже покидая любовника, вызывает у него восхищение:

И потом я подумал: вот какая бывает женская любовь. Ведь другая на ее месте непременно взяла бы все. Все-таки она очень меня любила. <…> Она бросила меня. Но она меня так бросила, как я желаю всем мужчинам… (332)

При учете изощренности и опытности главного героя его «перековка» в финале повествования выглядит чрезвычайно малоубедительно. Роттенберг случайно появляется в СССР: скрываясь от болгарской полиции, он оказывается взаперти на корабле, который возвращается из Яффы в СССР, и эта оплошность приводит его на советскую каторгу. Его сначала ссылают в Сибирь, причем одно из мест его ссылки – Туруханский край, где проходила дореволюционная ссылка Сталина. Через год (вместо трех) Роттенберга освобождают, и он возвращается в Тифлис, где его вновь арестовывают и отправляют на строительство канала. Несмотря на отсутствие каких бы то ни было «привязанностей» к советской идеологии, он резко меняется после вежливой беседы с лагерным начальником, который под чай с печеньем разъясняет Роттенбергу:

– <…> Вот ты везде побывал и везде видел, какая за границей воспитательная политика. Тебя крошили дубинками и били в морду. Но мы не за приличное отношение требуем работы. Да, конечно, у нас не рай. У нас трудно. Но если бы у нас был рай – к нам бы все стремились и делали бы преступления. Но мы этого не хотим. А мы требуем работы – мы работаем для себя, а не для капитала. И мы хотим, чтоб наша страна процветала.

Он мне дал папирос, и я пошел в свой барак и по дороге удивлялся новой моде в местах заключения (338).

Примечательно, что этот текст отсутствует в автобиографии Ройтенберга.

Последней каплей в процессе «перековки» Роттенберга становится разговор с начальником, в котором

Прохорский мне говорил, что я неправ, что теперь наступила другая жизнь и что ворам придется переквалифицироваться. Это меня очень рассмешило, и я подумал, что если это так, то действительно надо поработать. Тем более что я еще в Тифлисе чувствовал что-то не то (338, курсив мой. – М. Л.).

Смех Роттенберга безусловно является сигналом для читателя и связывает красивые речи чекиста с тем, как в Турции Роттенберг вызывал смех у судей тем, как обманывал доверчивых клиентов.

Эта перекличка не случайна. Текст Зощенко построен как система «рифм», в которой советские эпизоды «рифмуются» с дореволюционными. Так, попав в СССР, Роттенберг рассуждает: «Я – опытный вор и мастер своего дела. Я думал – я ни в какой стране, где есть люди, не пропаду со своим мастерством» (335). Затем, испытывая неудачи, он начинает сомневаться:

Я уже подумал, что счастье мне изменило, но увидел, что дело не в счастье, а в другом. Я не увидел прежних покупателей. И я не увидел такого прежнего рвения что-нибудь у меня купить. Нет, зарабатывать было можно: доверчивые дураки находились, но все это было не то и не то (335).

Неужели революция так изменила людей? Ответом на этот вопрос становится Тифлис, где Роттенберг встречается с женщиной, которая его ограбила и отправила на каторгу, рассказав обо всех его аферах милиции:

Но это была такая абсолютная дрянь, такая, как бы сказать, непревзойденная личность во всей Европе, что вы удивитесь, если все это описать. Это была в полной мере дрянь. Это была потерявшая свою совесть и свое достоинство дрянь, которой не место в нашем Союзе и в нашем будущем (336).

Эта подруга Роттенберга по контрасту ассоциируется с его дореволюционной возлюбленной Марией, всегда выручавшей его и взявшей только половину их общего капитала при расставании с ним. Значит, новая советская женщина не лучше, а гораздо хуже дореволюционной? Как же можно всерьез относиться к рассуждениям о том, что в Советском Союзе полностью исчезнет воровство? Неужели Роттенберг так наивен, что верит этому?

Аналогичным образом разговор с Прохорским напоминает о том, как Роттенберг давал обещание завязать с воровством представителям власти после Февральской революции, которая, между прочим, в отличие от советской, освободила его из тюрьмы:

Нет, революция не произвела на меня впечатления. И я к своему делу не остыл. Да,