Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Конечно, подлинной роли этого фильма его создатели тогда до конца понимать не могли. Поскольку до конца, как и многие другие, не понимали, что только что произошло у них на глазах… <…> Трупы с улиц южных городов уже убрали, и они не мозолили глаза уцелевшим, позволяли себя позабыть… В магазинах стали продавать кой-какую еду и хлеб. Конечно, это было пустяками по сравнению с 1928 годом, а тем более с 1913‑м, но ведь не по сравнению с годом 1933‑м. Это впечатляло. Короче, миновала угроза голодной смерти, а точкой отсчета теперь была она…405

Не случайно выпуск безыдейного фильма был стимулирован поддержкой Сталина, сказавшего, что после просмотра первых двух частей «Веселых ребят» он почувствовал себя настолько отдохнувшим, как будто провел месяц в отпуске. Этот эффект отдыха, то есть отключения от полной бед и лишений реальности, был, конечно, политическим. Как писал тот же Коржавин:

И в кинотеатрах Киева, города, где прошло мое детство и где все зрители еще недавно, спеша по любым делам – на работу и на свидания, – проходили мимо умирающих и умерших, зазвучал здоровый, беззаботный, непринужденный и счастливый смех406.

«Виноваты» ли в этой интерпретации авторы «Веселых ребят»? Судя по финалу фильма, они вполне сознательно строили дорогу от трикстерской игры к торжественной эклектике «высокого стиля». Показательно, что в последующих комедиях Александрова черты трикстера уже почти неразличимы – трикстерами могли бы стать и Мэрион Диксон из «Цирка», и особенно Стрелка из «Волги-Волги», и Таня Морозова из «Светлого пути». Но хотя во всех этих героинях Орловой присутствует трикстерский потенциал (прежде всего, за счет их лиминальности), он не получает развития – все эти героини не трансгрессивны, вернее, их трансгрессии ограничены пределами официально дозволенного поведения и дискурса.

Ваня Курский

Ваня Курский – персонаж Петра Алейникова в сверхпопулярном фильме «Большая жизнь» (1939), снятом уроженцем Мариуполя Леонидом Луковым по сценарию Павла Нилина. В 1946 году те же авторы снимут и вторую часть «Большой жизни», с теми же персонажами. Однако второй фильм станет объектом идеологической атаки и «удостоится» специального постановления ЦК (в этом же постановлении осуждению подвергнутся вторая часть «Ивана Грозного» Эйзенштейна, фильмы Козинцева и Пудовкина). Вторая часть «Большой жизни» будет запрещена к прокату и выйдет на экран только в 1958 году. В 1939 году также появился фильм «Трактористы» режиссера Ивана Пырьева, в котором Алейников сыграл сходного персонажа. Однако в «Трактористах» у него фактически только одна всем запомнившаяся сцена, в которой он с ленивой грацией поет хулиганскую песню назначенному в бригаду положительному герою. Играть, в общем, нечего, но Алейников разыгрывает комически издевательское «представление», которое становится, как сейчас сказали бы, мемом и накладывается на роль Вани Курского. Тем более что траектории этих характеров очень похожи: первоначально сопротивляясь советской власти, оба персонажа заканчивают полным энтузиазмом. Сногсшибательное обаяние и сияющая улыбка актера в контексте фильма оказываются чуть ли не главными завоеваниями социалистического строительства.

Шахтер Ваня Курский – яркий и характерный трикстер. Выпивоха и хулиган, он вместе с товарищем Харитоном (Борис Андреев) представляет соцреалистическую «стихийность», подлежащую обузданию. Их считают потенциальными врагами, но настоящими врагами оказываются «вредители» (бывшие кулаки) и ретивый начальник-доносчик, а хулиганы перековываются в стахановцев. Однако, вопреки формульности сюжета «Большой жизни», характер Вани Курского выламывается за границы схемы.

Первая же его реплика («Принцесса Турандот!»), обращенная к строптивой подруге Харитона, звучит неожиданно в устах малограмотного шахтера-забулдыги, роль которого он играет. В следующей сцене он язвительно рассказывает парторгу о том, как он «перековался»: «Как говорится, перековался. Посещаю драмкружок. Учусь на артиста». Понимая иронию, парторг реагирует: «Оно и видно!» Когда тот же парторг говорит про любовный интерес Харитона: «Кому ж интересно с пьяницей жить?» – Ваня с неподражаемым презрением возражает: «Так это ж можно перековаться!» Этот комический комментарий относится и ко всему сюжету «Большой жизни», где перековке подвергаются и Харитон, и сам Ваня. Таким образом, Ваня Курский заранее предлагает зрителю иронический взгляд на все, что будет происходить дальше.

Сам рисунок роли Вани Курского строится на оксюмороне: его хулиганские выходки и вульгарные фразочки (которые моментально становятся идиомами) сопровождаются неподражаемо грациозной, почти аристократической пластикой. Камера часто фиксируется на его подлинно прекрасном лице – крупные планы Алейникова возникают в каждой сцене с его участием.

«Аристократические» ассоциации также подкреплены ироническими репликами Вани. На упрек: «Совести у тебя нет!» – он, не задумываясь, отвечает: «Так ведь с детства присмотру не было; гувернантка с пожарными гуляла». Сам себя он определяет как «тонкой кости человека» (это самоопределение вновь прозвучит и во второй части фильма). Харитон просит сочинить за него письмо стихами, как Ваня, оказывается, умеет, чем немедленно пробуждает ассоциацию с Сирано де Бержераком. Впрочем, Ваня все сводит к шутливому четверостишию. Это, конечно, псевдоаристократизм, подобный утверждениям Остапа Бендера о том, что его мать «была графиней и жила нетрудовыми доходами». Но Алейников пластически материализует эти шутки.

Рис. 7. Ваня Курский (П. Алейников), любимый герой «Большой жизни». Режиссер Л. Луков. Сценарий: П. Нилин. Оператор И. Шеккер

Как прирожденный трикстер Ваня с удовольствием провоцирует разного рода недоразумения и хаос. Он клевещет на возлюбленную Харитона Соню, утверждая, что та гуляет с парторгом. Он спаивает Харитона, пытающегося завязать с алкоголем. Он обладает иммунитетом ко всяким попыткам «агитировать» его. Когда его дружок поет пафосную песню, он скучающе катает бильярдные шары, перетягивая тем не менее внимание зрителя на свою бессмысленную деятельность. Убийственно звучит его комментарий: «У тебя большие способности. Ты мог бы в пивной выступать!» Аналогичным образом он скептически относится к спектаклям стахановской славы: «Мне этот шум, аплодисменты… мне вредны. У меня от этого голова болит. Я уж как-нибудь». А стахановцу Козодоеву сразу после парадной церемонии он саркастически дарит дамские духи «Кармен», тем самым подчеркивая зрелищный, театральный характер стахановских подвигов. Одним словом, Ваня настойчиво охраняет свою независимость от власти и ее идеологии. Даже поворот в сторону власти мотивирован его чувством собственного достоинства и поэтому не противоречит логике характера.

Если на Харитона действуют прочувствованная речь старого шахтера и доверие Сони, которая, несмотря на скандал и суд, переезжает к нему, то Ваня присоединяется к стахановскому движению и участвует в разоблачении «вредителя» только после того, как его друг Макар («скрытый кулак») пытается купить его поддержку деньгами: «…Ляготин покупать стал. Говорит: насоли им. И есть какой-то человек, который может деньги выдавать. Как будто я какая-нибудь…» – возмущен Ваня. Иначе говоря, его переворачивает не попытка «насолить им» – то есть властям, а то, что его считают человеком, которого можно купить или продать, как вещь.

Во второй части, снятой уже после войны, Ваня воюет в партизанском отряде, и его первое же появление комедийно: он крепко спит, и разбудить его может только звон рюмки, это единственный «будильник», который он слышит во сне. Шутки об алкоголе звучат и далее: «У нас же война моторов, так что без горючего ни на шаг!» Но здесь его трикстерский талант уже поставлен на службу государству. Он должен поступить в немецкую полицию и в этом качестве вести подрывную работу. Его главная задача – предотвратить диверсию на шахте. К сожалению, эта линия намечена лишь пунктирно. Наиболее яркий эпизод в этом отношении комичен, скорее, вопреки замыслу создателей: одетый в униформу полицая