Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

конечно, я дал Временному правительству обещание не возвращаться к старому, но что ж из того. Мне надо было самому о себе заботиться. И я снова стал продавать камни за бриллианты и медь за золото (328).

Не наивен и Зощенко. В предуведомлении к тексту он сообщает о своей работе над автобиографией героя:

Я «причесал» эту рукопись. Но я сделал это как бы рукой самого автора. Я сохранил его язык, его стиль, его незнание литературы и собственный его характер. Это была почти что ювелирная работа. Такого рода работы мне приходилось и раньше делать. Это всегда требовало опытной руки и особого, почти актерского умения чувствовать все свойства автора (324, курсив мой. – М. Л.).

Иначе говоря, сам Зощенко становится немного Роттенбергом – даже ювелиром! – и плутовство абсорбируется стилем этого очерка.

Так, например, Роттенберг славит чекистов за гуманный подход к профессиональным преступникам:

Товарищ Фирин в своих приказах говорил, что к тридцатипятникам, к соцвредам и женщинам должен быть наилучший, гуманнейший подход. Нас не только ударить – нас за руку не смели потянуть. На нас замахнуться не имели права. И если б тов. Фирин увидел, что это не так – горе тому начальнику, который не выполнил его приказания. И мы от этих заботливых и любовных слов дошли до крайней степени настроения (339).

Однако предыдущая главка, в которой Роттенберг рассказывает о своей «перековке», носит название «Слово и дело» – и это название, конечно, дал Зощенко414. Любой читатель, поверхностно знакомый с русской историей, распознает в этом подзаголовке отсылку к «Слову и делу государеву» – обязанности доносить, поддерживаемой угрозой смертной казни, в России XVII–XVIII веков. В этом контексте становится понятно, что прочувствованные декларации Роттенберга о «перековке» происходят не от «гуманного» отношения, а делаются для ушей доносчиков и начальства, не более того.

В финале очерка Зощенко прямо поднимает вопрос об истинном значении «перековки» трикстера:

Либо Роттенберг, прошедший огонь, воду и медные трубы, действительно изменил свое сознание и действительно перековался, столкнувшись с правильной системой воспитания.

Либо он сделал новую «аферу».

Либо он, будучи неглупым человеком, рассудив все, решил, что преступному миру действительно приходит крах и сейчас вору надо переквалифицироваться. Причем если это так, то он сделал это не по моральным соображениям, а по соображениям необходимости (342).

Изложив эти три версии – логически не очень последовательные, поскольку первая и третья не противоречат друг другу, – Зощенко пафосно уверяет:

И я делаю вывод: Роттенберг благодаря правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал свое сознание и при этом, конечно, учел изменения в нашей жизни. И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь.

Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я оговорюсь: я бы поручился только при наших, некапиталистических условиях.

Я еще раз желаю успеха Роттенбергу, и мне хочется ему сказать его же словами: вашему преступному миру приходит крах… (342)

Но, как показывает анализ, «История одной перековки» становится гораздо убедительнее, если принять версию, что вся «перековка» – это еще одна афера Роттенберга, понявшего, что только таким образом можно приблизить свое освобождение. Как пишет К. де Оливейра, повествователь

наивно верит Роттенбергу, интерпретируя переквалификацию вора как его идеологическую перековку <…> То, что повествователь считает историей идеологической перековки, для Роттенберга является немногим большим, чем прагматическое признание того, что нужно сделать для выживания в сталинском СССР415.

Формульная ритмичность фразы «Либо он сделал новую „аферу“» поддерживает такое прочтение.

Трикстер упорно не поддается полному «укрощению». Благодаря тому что автор (а не сказовый повествователь!) перенимает трикстерские черты, сам текст становится частью аферы, что проявляется, по крайней мере, в той амбивалентности, которой окружена биография Ройтенберга, – амбивалентности, казалось бы, совершенно невозможной и недопустимой в таком пропагандистском тексте, как «Беломоро-Балтийский канал». Примечательно, что Зощенко издал очерк как отдельную книгу, называя ее повестью, и получал множество писем от читателей, интересующихся дальнейшей судьбой героя416. Однако продолжалось это недолго: книга Зощенко была изъята из библиотек вместе с книгой о канале. Прототип зощенковского героя Абрам Ройтенберг после «перековки» на Беломоро-Балтийском канале в 1942 году вновь оказался в ГУЛАГе – в лагере, расположенном на Урале, в Нижнем Тагиле. Из этого лагеря Ройтенберг ушел на фронт, где пропал без вести. Финал его истории так же амбивалентен, как и нарратив Зощенко.

Глава 8

Трикстер и империя

Сандро из Чегема

«Великий тамада»

Учитывая, что трикстер воплощает «власть безвластных», можно было бы ожидать появления в советской культуре множества трикстеров, так или иначе взрывающих советский ориентализм, руссоцентризм и национальную дискриминацию. Возможно, многое до сих пор остается неизвестным, включая непереведенные тексты, но трикстеров такого рода сегодня известно не так уж много, что само по себе представляет проблему. В этом контексте безусловно выделяется монументальный образ трикстера, который Фазиль Искандер (1929–2016) создал в своем романе из рассказов «Сандро из Чегема». Роман был только частично опубликован в 1973‑м в советском «Новом мире» – цензура не пропустила важнейшие новеллы, изображающие Сталина. Полностью «Сандро» вышел в американском издательстве «Ардис» в 1979 году.

Искандер, родившийся и выросший в Абхазии, сын перса (депортированного из СССР) и абхазки, писал по-русски и большую часть своей взрослой жизни прожил в Москве, возвращаясь в Абхазию лишь наездами. Но его Сандро удивительным образом соответствует той модели национальной аллегории, которую Ф. Джеймисон в 1986 году определял как отличительную черту литературы «третьего мира», впоследствии называемой постколониальной. Джеймисон считает, что если в западной литературе частное и публичное измерения жизни находятся в неразрешимом конфликте, то в текстах «третьего мира» «история частной индивидуальной судьбы всегда является аллегорией конфликтной ситуации в публичной культуре и обществе»417. Концепция аллегории, предлагаемая Джеймисоном, представляется точной по отношению к книге Искандера еще и потому, что ученый видит в аллегории троп, особенно чувствительный к «сдвигам тектонических платформ на уровнях глубоких противоречий Реального»418. Поэтому «дух аллегории в глубоком смысле прерывист, обращен на разрывы и разнородные образования, ближе к множественности значений сновидения, чем к гомогенной репрезентации символа»419. Скрытые противоречия невозможно репрезентировать иначе, чем через аллегорию, потому что «аллегория не примиряет несовместимые силы»420, но устанавливает между ними диалектические отношения. Сандро же аллегоричен вдвойне, поскольку трикстер, по слову Бахтина, «находится в состоянии иносказания <…> речь идет об иносказательном бытии всего человека вплоть до его мировоззрения»421.

И действительно, если рассматривать судьбу Сандро аллегорически, то невозможно с ходу определить, какие именно противоречия эта аллегория воплощает. Ведь Сандро исключительно легко – почти бесконфликтно – проходит через всевозможные исторические коллизии: тут и Гражданская война (она же война за независимость), и террор, когда всех вокруг героя арестовывают, вплоть до хрущевских реформ и «застойной» коррупции вперемешку с бандитизмом. Более того, Сандро, как правило, извлекает из всех исторических ситуаций выгоды для себя, хотя и не очень значительные, в то время как те же самые исторические коллизии практически всем его родным и близким (начиная с собственного отца и кончая любимой дочерью) несут страдания, утраты и подчас гибель. К тому же Сандро – откровенный конформист и циник. Показательно, что, если б не гнев отца, он бы в 1937 году с удовольствием купил по дешевке дом репрессированных греков, который ему предлагали как коменданту ЦИКа Абхазии. Однако в самые опасные времена он