Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

…был такой голос, что, если в темноте неожиданно крикнуть, всадник иногда падал с коня, хотя иногда и не падал;

легкий, благопристойный, однако и ненавязчивый траур;

Глуповатый, но правительство любит.

Как показала Марина Каневская, стиль Искандера характеризуется двумя структурными принципами:

(1) избыточная «ветвистость» (модулярность) повествования, которое стремится охватить то, что не относится к фабуле, (2) избыточное многословие, относящее к описанию невербального, что производит парадоксальный эффект. Первая черта обнажает тщетность попыток охватить диалогическую сложность даже простейшего момента повседневной жизни с помощью риторически организованного дискурса; а вторая акцентирует тщетность усилий, направленных на выражение невербальных феноменов с помощью рационального высказывания427.

Такие стилевые структуры одновременно имитируют эпическую объективность и пародируют ее, порождая эффект неустойчивой, ускользающей почвы.

Колониальный? Деколониальный? Постколониальный?

Л. Бераха называет «Сандро из Чегема» «лучшим вкладом России в постколониальную литературу»428, поскольку

тонко нюансированное отрицание «цивилизации» является центром художественной логики книги… По Искандеру, цивилизация является продуктом Просвещения, идеологии, стоящей за империалистической экспансией, русской или советской, на Кавказ…429

Илья Кукулин (как и я) не разделяет такое понимание постколониальности у Искандера. Кукулин показывает, как постколониальный дискурс сформировался в русофонной советской литературе еще в 1970‑е годы, задолго до развала советской империи. Исследователь объясняет этот феномен дезинтеграцией раннесоветского национально-этнического эгалитаризма («империя положительной дискриминации», по названию известной книги Т. Мартина). Этот процесс, с одной стороны, оформлял национальные меньшинства как «уже деколонизированные»; а с другой – стимулировал националистическую и имперскую риторику («Старший Брат») и практики (русификация, экономическое подчинение). Кукулин видит в «Сандро» ярчайшее выражение этой тенденции. Сам Сандро, считает исследователь, является медиатором между советскими властями (включая Сталина) и коренным населением (условно говоря, чегемцами); между официальной и неофициальной, репрессированной историей Кавказа. Но главное: Сандро удается «совместить позицию жертвы истории и инициатора ее важнейших событий», хотя для этого он «прибегает к тотальной эстетизации, превращению истории в цепочку притч или застольных баек, а самого себя – в театрализованную „немного оперную фигуру“»430.

Как уже сказано, «Сандро» написан на русском языке, но с точки зрения абхазца —человека, выросшего в Абхазии, но живущего в Москве и постоянно наезжающего в Абхазию. Исторические события, так или иначе отражающиеся на страницах романа, читаются как вехи колонизации Абхазии в ХX веке. Не случайно в одной из первых глав книги появляется дореволюционный принц Ольденбургский (Александр Константин Фридрих фон Ольденбургский), отставной российский генерал, озабоченный колонизацией этого края:

Истинная пламенная мечта принца, пока тщательно скрываемая от всех, заключалась в том, что он здесь, на Черноморском побережье, внутри Российской империи, создаст маленький, но уютный остров идеальной монархии, царство порядка, справедливости и полного слияния монарха с народом и даже народами. (Словно нарочно, для удобства эксперимента, берег был богат многообразием чужеродцев.)

И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный «парк с насаждениями», как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих (1: 58).

Гораздо менее плодотворна советская колонизация. Она приносит колхозы – «кумхозы», а с ними непоправимый урон крестьянскому хозяйству. Характерно, что старый Хабуг, отец Сандро, особенно болезненно реагирует на внедрение чужеродных – колониальных – культур: эвкалипта и ядовитого тунга (масляного дерева). Одновременно происходит сожжение молельного дерева, священного для Чегема, а в Мухусе (Сухуме) закрывается греческая церковь, сопровождающая, как можно понять, высылку всех греков в Казахстан в 1949 году. Мы знаем, конечно, что в СССР закрывались и православные, и католические соборы, и мечети, и синагоги, но Искандер подчеркивает именно искоренение национального и культурного разнообразия, подчиненное имперской централизации.

В контексте книги Искандера особенно важное значение придается политическому доминированию Грузии. Как показали Т. Бловелт и А. Вачарадзе431, Абхазия пыталась отстоять свою автономию от Грузии начиная с 1920 года, но уже тогда, по определению Ф. Каземзадеха,

Грузия прошла долгий путь от российской колонии до маленькой империи. Разница между грузинским отношением к Абхазии или Аджарии и российским отношением к Грузии или Армении является количественной, а не качественной. В своих владениях Грузия вела такую же имперскую политику, что и Россия. Красивые фразы о социалистической солидарности наций, самоопределении и т. п. были прочно забыты и похоронены432.

Ситуация резко ухудшилась после того, как в 1936 году по приказу Берии был убит и объявлен врагом народа глава Абхазии Нестор Лакоба. Предпосылки этого убийства стоят в центре кульминационной новеллы «Сандро из Чегема» – «Пиры Валтасара», анализируемой ниже. Начиная с этого момента всесоюзный Большой террор усугубляется национальным террором со стороны Грузии. Искандер пишет об этом так:

Полная грузинизация Абхазии, которая в основном проводилась за счет мингрельских кадров, была суровой политической реальностью того времени. Если бы в 1937 году Берия не уничтожил абхазское руководство и если б в Абхазии жил какой-нибудь народ, более малочисленный, чем абхазцы, и при этом сохранивший этническое единство, то вполне вероятно, что абхазские руководители так же старались бы его размыть и растворить внутри своего народа.

Центростремительная тенденция к сокращению всякой сложной дроби человеческих отношений лежит в самой сущности диктатуры (1: 696–697).

Результатом колониальной «центростремительной тенденции» становится разрушение «нашего маленького Вавилона», в котором даже неграмотный крестьянин говорил на пяти языках: «не слышно греческой и турецкой речи на нашей земле, и душа моя печалится, и дух осиротел» (1: 764).

При этом Искандер не устает подчеркивать, что собственно «советские» – то есть классовые или социалистические – реформы остаются едва ли реализованными:

в силу особенностей национальных традиций абхазцы по сравнению со многими народами почти не знали сословной обособленности <…> Крестьянин, встречаясь с дворянином, обычно разговаривал с ним почтительно, но и без малейшего оттенка потери собственного достоинства. Поэтому в силу традиций, усвоенных с молоком матери, абхазский крестьянин, даже став революционером-большевиком, полностью не мог нарушить сложившихся отношений (1: 621).

С другой стороны, Искандер показывает, как формируется новая «компрадорская буржуазия» – «чесучовые кители», как называет их старый Хабуг, партийные начальники, новая элита, лишенная, впрочем, деловитости и энергии своих предшественников. Крестьяне же, пережившие коллективизацию, но, к счастью, не переселение, сохраняют то же разделение на крепких хозяев, мастеров своего дела, и неудачников или лентяев, которое определяло их социальную структуру до революции. Более того, у чегемцев нет никаких иллюзий насчет Сталина («Большеусого»), они даже каким-то образом знают о завещании Ленина, хотя и перетолковывают его по-своему, как и биографию самого Ленина.

Постколониальное сознание, возникающее в глубине советской империи за несколько десятилетий до ее распада, по мнению Берахи, оформляется под пером Искандера в «поэтику выживания»:

«Сандро из Чегема» – это хроника подвига древней культуры, которая смогла выдержать столетия вассального состояния и парадигматические сдвиги, вызванные внешним правлением. Ее изначальный пананимизм устоял под напором христианства и ислама, затем большевизма и совсем недавно рыночной экономики. Абхазы стали меньшинством в собственной стране <…> Но исторические потрясения, с точки зрения чегемцев, подобны коровьим лепешкам на скотном дворе – их всегда можно обойти433.

Именно стратегия «обхода», продолжим мы, объясняет центральное место Сандро среди других героев цикла, она же в известной степени отражается и в чертах «коварной уклончивости», отличающих стиль книги. Это не деколониальная, а именно постколониальная стратегия: в ней постоянно реализуется то двусмысленное сочетание издевки и имитации