Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

мифе» советской культуры, где рядом с культурным героем стоит его зловещий двойник-трикстер. Такая конструкция часто встречается в архаических культурах, и она, как показывает Е. М. Мелетинский, основана на фигуре первопредка, сочетающего в себе противоположные характеристики:

Такой двойственный персонаж, как культурный герой (демиург)-трикстер, сочетает в одном лице пафос упорядочивания формирующегося социума и выражение его дезорганизации и еще неупорядоченного состояния375.

Конструкция близнечного мифа во многом аналогична ритуалам жертвоприношения двойника или суррогатного «заместителя» фигуры власти (scapegoating376) – поскольку позволяет локализовать зло и противоречия в фигуре «другого».

Впрочем, Ленин был не единственным трикстером рядом со Сталиным – такие «козлы отпущения», как Ежов и Берия, после «низвержения» в советской культуре нередко описывались как своего рода трикстеры, при этом особенно акцентировалась их гипертрофированная и «девиантная» сексуальность377. Но даже присутствие этих контрастных фигур, призванных подчеркнуть значение Сталина как «чистого» культурного героя, в сущности, не смогло освободить представление о советской власти от налета трикстерства.

Во многих фольклорных сюжетах, появлявшихся не только после смерти Сталина, но и, по-видимому, при его жизни, он предстает в роли мрачного трикстера, чьи шутки свидетельствуют о безграничности его власти – иначе говоря, о том, что эта власть основана на трансгрессии собственных оснований, представляя собой, используя выражение Агамбена, ничем не ограниченное состояние исключенности. Исторические и фольклорные анекдоты о Сталине часто рисуют его королем, окруженным шутами:

При Сталине у всех членов Политбюро были свои строго определенные обязанности по отношению не только работы, но и досуга.

Так, «Никита» был специалистом по гопаку и по мановению брови Сталина должен был плясать. У «Анастаса» была своя шутовская обязанность. Всякий раз во время застолья ему предлагалось произнести какой-нибудь тост, для чего следовало встать с поднятым бокалом. Когда «Анастас» вставал, его сосед (и это повторялось из года в год!) клал в его кресло торт. «Ничего не подозревающий» Анастас под всеобщий смех садился в торт. Как потом этот костюм отмывала жена?! Или костюм выбрасывали? Говорят, Микоян, идя на банкет к Сталину, брал с собой запасные брюки378.

Анекдоты приписывают Сталину магическую силу: от одного его слова люди начинают танцевать или кукарекать – то есть любой и каждый превращается в его шута:

Невеста одного правдиста танцевала в ансамбле, которым руководил известный хореограф. Этот журналист собрался попросить хореографа отпустить невесту в свадебное путешествие.

Чтобы ему не отказали, он решил обратиться со своей просьбой в особо престижной обстановке – во время правительственного концерта в Большом театре. После первого отделения жених отправился за кулисы, однако обстановка оказалась неподходящей.

Председатель Комитета по делам искусств Храпченко строго отчитывал хореографа [Игоря Моисеева]:

– Я же просил не ставить этот номер в программу.

– Но ведь все прошло хорошо. Товарищ Сталин аплодировал – я сам видел.

– Да, товарищ Сталин хлопал. Однако раз на раз не приходится, и я требую, чтобы в дальнейшем вы не нарушали моих указаний. Это может плохо кончиться…

Журналист терпеливо ожидал конца этого неприятного для собеседников разговора. Вдруг он увидел, что к спорящим почти неслышно идет Сталин. <…> Сталин приблизился к спорящим, что-то сказал им и удалился. А Храпченко и хореограф, которые только что почти ругались, вдруг обняли друг друга и в полной тишине стали вальсировать. Единственным случайным зрителем этого редкостного танца оказался перепуганный жених, которому так и не удалось поговорить с хореографом.

Звонки возвестили начало второго отделения. Журналист не столько смотрел на сцену, сколько гадал, что же сказал товарищ Сталин.

После концерта он вновь разыскал хореографа, получил у него разрешение на отпуск своей невесты и затем поинтересовался, что сказал Сталин. Оказалось, что, проходя, тот бросил реплику:

– Все о делах, о делах, потанцевали бы…379

На Политбюро обсуждалась опера Вано Мурадели «Великая дружба». Сталин резко критиковал оперу и затем обратил свой гнев на председателя Комитета по делам искусств:

– Как могло случиться, что комитет просмотрел такое идейно порочное произведение? Только политической близорукостью, утратой бдительности или прямым вредительством и идейной диверсией председателя комитета можно объяснить…

Когда Сталин произнес слова «вредительство» и «диверсия», высший руководитель советского искусства вскочил на стул и закукарекал… Тут же появились охранники, под руки вывели несчастного из зала и отправили в больницу. Возможно, именно это временное затмение ума спасло председателю жизнь: «вредителя» не арестовали, а лишь сместили с должности380.

Безграничная власть Сталина опирается на специфическую смесь смеха и ужаса – его мрачные шутки лишают подчиненных сна, но придают спокойствие и уверенность самому верховному вождю:

Глубокая ночь. Сталину не спится. Он снимает трубку.

– Слушай, товарищ Молотов, ты все еще заикаешься?

– Да, товарищ Сталин, но если надо для партии, я постараюсь…

– Нет, ничего, спи спокойно дальше.

Сталин вешает трубку и набирает номер Микояна, будит его.

– Слушай, товарищ Микоян, сколько было бакинских комиссаров? И сколько погибло?

– Двадцать семь было, товарищ Сталин, а погибло двадцать шесть.

– А, ну ничего, ничего, спи спокойно дальше, дорогой наш двадцать седьмой бакинский комиссар.

Звонит Берия, поднимает его.

– Слушай, товарищ Берия, ты все еще занимаешься девочками?

– Нет, не очень. Так, иногда.

– Ну ничего, ничего, спи спокойно дальше.

Сталин кладет трубку и говорит сам себе:

– Ну вот, соратников успокоил, теперь можно и самому уснуть381.

Наряду с театром ужаса, анекдотический Сталин, подобно Ивану Грозному, наслаждается самоуничижением, притворяясь безвластным исполнителем воли других:

Храпченко рассказывал, что он в числе других деятелей присутствовал при подписании советско-германского договора о ненападении. Во время церемонии Сталин сказал Храпченко:

– Видите, делают, что хотят, а нас с вами не спрашивают, и мы ничего не можем возразить.

Шутка была столь опасна и такая в ней была двойная игра с историей, что Храпченко благоразумно промолчал382.

В то же время сохранились анекдоты, в которых Сталин воспринимается как цирковой клоун, фокусник, обманщик – то есть трикстер:

Маленький мальчик побывал в цирке. Ему очень понравился фокусник. На следующий день мальчик решил побеседовать с ним по телефону. В тридцатые годы телефон был без диска, мальчик снял трубку и сказал телефонистке: «Мне, пожалуйста, ци’к» (мальчик не выговаривал букву «р», и его соединили с ЦИКом – Центральным Исполнительным Комитетом). Трубку снял Калинин, мальчик сказал: «Позовите дяденьку, который обманывает людей».

Калинин: «Товарищ Сталин, вас к телефону»383.

Показательно, правда, что последний анекдот относится к началу сталинского правления, а приведенные выше – к его второй половине.

Можно ли отнести к Сталину понятие гиперконформиста? Как ни странно, да, ибо он – во всяком случае в популярном воображении – понимается как трикстер-при-власти. Фольклорный Сталин почти буквально осуществляет концепцию «двух тел короля» (Э. Канторович), разделяя свое «я» и мистическое поле власти, которое он должен манифестировать, как, например, видно по такому анекдоту:

Режиссер фильма «Сталинградская битва» и все кинематографическое начальство беспокоились, что, исполняя роль вождя, Алексей Денисович Дикий говорит без акцента. Актер сказал:

– Только не учите меня. Я сам знаю, что нужно.

Сталин посмотрел фильм и изрек.

– Савэршэнно нэ похоже. Но интэрэсно.

<…>

Вскоре Дикий был приглашен в Кремль. Сталин сказал ему: