Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и осевшие в городе крестьяне, в большинстве своем неграмотные{831}. При сопоставлении сведений о двух московских группах иконоборцев и вольнодумцев, Тверитинова и Зимы, напрашивается вывод о том, что в первой четверти XVIII в. в Москве заметно усилилось тяготение демократических слоев посада к «разглагольстваниям о вере», не только в старообрядческом ее толковании, но и в реформационном.

Между тем в первой четверти XVIII в. религиозное вольномыслие становится предметом острой политической борьбы и в «верхах» — церковных и светских. Первым показателем этой борьбы стали разногласия при «вершении» дела Тверитинова. Во время следствия по делу Зимы окружение местоблюстителя патриаршего престола уже не готово было идти на публичную огласку и анафематствование «еретиков» и прилагало усилия, казалось, только к тому, чтобы добиться отказа от «ереси» (того, что так легко было получено от Тверитинова).

Новые показатели «шатания» в вопросах веры появились, когда в 1717–1718 гг. Сенат вел следствие по обвинению в протестантизме за правку молитв в Часослове бывшего префекта Славяно-греко-латинской академии игумена Киево-Печерского Змиевского монастыря Стефана Прибыловича. И хотя сам Стефан Прибылович, изощряясь в «риторстве и казуистике», отверг возводимые на него обвинения в непочитании угодников и Богородицы, в нежелании «за усопших творить поминовение» и невнимании к авторитету Предания, Сенат сослал его в монастырь под присмотр{832}.

В 1726 г. в ходе процесса над Маркелом Родышевским были выставлены пятнадцать пунктов обвинений в следовании протестантизму самому Феофану Прокоповичу, которому потребовалось приложить немалые усилия, чтобы оправдаться{833}. Впрочем, слухи о еретичестве, связанные с именем владыки Феофана, вероятно, не оставляли его современников. В 1731 г. богадельник Федоровской богадельни Яков Кузьмин донес, что другой богадельник, нищий Василий Алексеев Горбун, «в келье брацкой писал тетратки богохульные и еретические и читал в келии братии»; тетрадки содержали, по словам доносителя, «хулу» на Богородицу, Святой Дух, на мощи и святую воду, а также на новгородских архиереев — за богоотступничество. Василий Алексеев сознался, что переписывал тетрадь на заказ и было в той тетради только «Житие Феофана Прокоповича». Синод поспешил передать дело в Тайную канцелярию{834}.

Из ближайших сподвижников Петра Феофан Прокопович был не единственным, кому пеняли на вольнодумство и еретичество. В 1726 г. было предъявлено обвинение в «церковных противностях» стольнику, действительному статскому советнику Михаилу Михайловичу Самарину. На Самарина доносили капитан Максим Аничков и комиссар Петр Крекшин (впоследствии Самарин утверждал, что оба они имели на него «злобу» за раскрытие растрат в Адмиралтейской коллегии). Аничков и Крекшин свидетельствовали, что Самарин «хулил» иконы, называя их идолами, и призывал Богу поклоняться «мыслию и духом»; мощи святых он якобы называл «мотолыгами и гнилыми костями», к тому же «соблазн вводил такой, будто по Апостолу надлежит иметь кроме законной жены другую постороннюю», насмехался над чудесами святых, особенно Варлаама Новгородского, Антония Римлянина и Иакова Боровичского{835}. Следствие тянулось до 1728 г.: Самарин то сказывался больным, то внезапно уезжал из Петербурга, всячески выказывая пренебрежение к судьям и доносителям. Лишь 24 мая 1728 г. его удалось допросить. В расспросных речах Самарин утверждал, что ничего против поклонения иконам не имеет, а чтобы поклоняться «только мыслимо и духом не говаривал», в почитании мощей и святых не сомневается, а молится всегда и утром, и вечером{836}. Судя по всему, стольнику, бывшему сенатору и действительному статскому советнику поверили на слово и дело закрыли. Однако достоверность показаний Самарина в 1728 г. можно вполне поставить под сомнение, ибо за десятилетие до того Леонтий Филиппович Магницкий в своей «Записке» по делу Тверитинова писал, что на сенатских консилиумах сенатор Михаил Михайлович Самарин в 1715 г. поддерживал московских вольнодумцев, потому что сам «друг ему (Тверитинову. — Е. С.) и того же духа наполнен»{837}.

В 1725–1728 гг. похожее следственное дело велось по доносу на секретаря А. Д. Меншикова Федора Зеленого. Доноситель, синодальный подканцелярист, через третье лицо узнал, что Зеленый, якобы «изглашал богомерзкие и хулительные касающиеся к еретичеству многие слова», что от образа Тихвинской Богородицы чудеса почитать напрасно, ругал церковное Предание, праотца Адама называл мужиком простым, Николу чудотворца также простым мужиком, и великомученика Георгия пономарем Егоркой{838}. Поскольку Зеленый все обвинения отверг, а главный свидетель от следствия сбежал, дело затянулось и окончено не было.

Аналогичные слова против почитания святых в том же 1725 г. приписывалось фискалу Ивану Зуеву. В доносе «начальства» г. Гороховца говорилось, что Зуев, «быв в доме у гороховлянина посацкого человека при собрании компании, по многом разглагольствовании говорил тако: я-де почитаю Христа и Богородицу, да по нужде Николая, а протчие святые ничто, понеже-де они были таковы, яко и он, и потом их, святых, ругал и бранил»{839}. Зуева допросили в Суздале, но он уверял, что всегда говорил «по чести и по догматам церковным». Конца дела не сохранилось, поэтому трудно восстановить, был ли донос на фискала местью «гражданства» Гороховца или их желанием охранить православие. Весьма заманчиво было бы предположить, что фискал Иван Зуев набрался «иконоборства» и «противностей» у своего соратника Михайлы Косого, в это время занимавшего высокую должность обер-фискала, но подтвердить это пока не представляется возможным.

Дело 1727 г. вводит в круг иконоборцев даже провинциального инквизитора. В этом году по доносу келейника был схвачен провинциальный вологодский инквизитор Корнилий Переверин. По разным свидетельствам, он говорил в 1723 г. в келье, «смотря на образ пресвятыя Богородицы, что-де таких образов нигде в домех держать и молитца им не велено. И взяв оной образ..., бросил на пол, а потом, как оной монах тот образ с полу поднял, тогда он, Переверин, выхватя у него тот образ, ударил ево [монаха] по голове и велел [икону] ис келии вынести вон... Также и в других многих местах он, Переверин, святыя иконы и кресты бросал и ломал, и такие предерзостные слова, дабы теми иконами кринки покрывали, многократно говорил, и протчие злые непотребности чинил» (л. 13). К тому же в 1724 г. Переверин якобы надвратную икону в монастыре копьем проткнул и скинул наземь и т. п. В октябре 1727 г. Переверин был лишен священства, расстрижен и отправлен в Вологодскую провинциальную канцелярию{840}.

В 1732 г. в Москве велось дело «об иконоборце» Михаиле Ананьине. К сожалению, удалось узнать только то, что 16 августа 1732 г. этот «иконоборец» «за Спаскими вороты на площади между народа ушол». Указ о его поимке был разослан по монастырям и епархиям, но из копии этого указа мы можем узнать только о внешнем облике Ананьина: «ростом он, иконоборец, средней, сухощав, глаза серые, волосы рус, борода рыжевата