Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Так и было постановлено Сенатом 26 июля 1731 г.: «Посадить ево, Косова, в крепкое заточение в тюрьму и кроме хлеба и воды никакой пищи ему не давать, покамест он исправитца и чистое святей церкви покаяние принесет. А когда исправитца, и тогда послать ево, Косова, в Обдорск, и при посылке объявить ему, буде он после того покаяния какия чинить будет святей церкви противности, то за оное кажнен будет смертию. И ежели такие противности от него там происходить будут, то посадить ево паки в заточение...» Вероятно, в заточении или в обдорской ссылке Михайла Косой и умер (в 1741 г. его уже не было в живых){823}.

Другим известным единомышленником Тверитинова был двоюродный брат лекаря — цирюльник Фома Иванов. Он сам явился к следствию, признавшись во многих отступлениях от православия. Фома — единственный человек из кружка Тверитинова, подвергшийся казни, «достойной» еретиков, — он был сожжен в срубе на Красной площади 14 ноября 1714 г. Сожгли его за то, что не только в иконоборчестве упорствовал, но и повредил в церкви Чудова монастыря образ Алексея, митрополита Московского.

В кружок Тверитинова входили также уже упоминавшийся сын приходского священника «школьник» Иван Максимов, овощного ряду торговый человек Никита Мартынов, часовых дел мастер Яков Иванов Кудрин и хлеботорговец Ларион Васильев. Нет сомнения, что в московском посаде можно было сыскать и других, менее активных единомышленников Тверитинова. Недаром в документах следственного дела 1721 г. есть свидетельство горожанки-старообрядки Алены Ефимовой, что ее муж Максим Еремеев называл членов кружка Тверитинова Фому Иванова и Михайлу Косого своими единомышленниками, «бранил» крест, священников, иконы называл «красными кафтанами», а учителем его был торговец юхотного ряда Иван Алимов{824}. Ни Максим Еремеев, ни Иван Алимов, однако, сысканы не были.

Зато в 1717 г. в Патриаршем духовном приказе было начато новое следствие о «разного чину» лицах, собиравшихся в Москве для толкования евангельских текстов в доме ходока приказа Земских дел Ивана Зимы, у его жены Настасьи. Донос на Настасью Зиму поступил в феврале 1717 г. от дьякона Петропавловской церкви на Калужской улице Андрея Иванова, сообщавшего, что на поминальном обеде в доме Зимы видел «человек с тридцать и больше», которые во время обеда «ругали в словах святые иконы», а после обеда ни Настасья, ни Иван, ни вышеупомянутые люди «благодарения Богу не отдали и святым иконам не покланялись, и кланялись промеж себе друг з другом», как это делают «невосточныя церкви люди и иноземцы»{825}.

5 мая 1717 г. в день, подсказанный доносителем, в доме Зимы были схвачены четырнадцать человек и с ними в Духовный приказ доставлены книги: «Евангелие учительное воскресное», «Евангелие благовестное повседневное» (видимо, Феофилакта Болгарского), «Беседы евангельские» (Иоанна Златоуста), «Новый Завет в малом переплете», «Тетрадка печатная мелкой печати Служба животворящему кресту», рукописное Житие Кирика и Улиты, отрывки из евангельских (?) бесед и на трех листах «Поминание»{826}. В отличие от членов кружка Тверитинова Настасья Зима и наиболее верные ей люди не склонны были на следствии скрывать свои убеждения, они не выражали желания вернуться в лоно церкви и стойко молчали в ответ на вопросы о единомышленниках. Целью же следствия, руководимого митрополитом Стефаном Яворским, как кажется, было лишь признание «еретиками» «непротивления святей церкви». Когда увещевание в Патриаршем приказе не привело к успеху, местоблюститель патриаршего престола 8 мая 1717 г. решил передать дело в Преображенский приказ, на что 13 мая получил весьма знаменательный ответ Ромодановского о том, что «церковных противников» надлежит «истязывать... духовным судом учительным», а в Преображенском приказе и иных важных дел довольно{827}. Для увещевания одиннадцати упорных единомышленников Настасьи Зимы 24 мая был призван священник Георгий Кириллов, дотоле обличавший «новоявленных еретиков» в сборнике об Иппатии Гангрском 1707–1708 гг., а затем доносивший о спорах с Дмитрием Тверитиновым{828}. В июне 1717 г. восемь непокаявшихся «еретиков» были-таки отданы в Преображенский приказ, где с пыток власти получили их «покаяние». Дольше всех держалась Настасья Зима, вынесшая четыре пытки. Дальнейшая судьба кружка Зимы нам не известна; подлинник дела, который должен был остаться в Патриаршем духовном приказе, пока не обнаружен.

Из материалов следствия становится очевидным, что собрания у Настасьи Зимы происходили примерно с 1713 г., то есть уже после ареста Дмитрия Тверитинова и его товарищей. Хотя нет никаких сведений о связях между этими двумя кружками, во взглядах Тверитинова и Зимы заметны точки соприкосновения: в критике таинства евхаристии, иконопочитания, поклонения кресту, постов, церковной иерархии и церковного Предания. Немало, видимо, существовало и различий, связанных с позитивным началом в воззрениях приверженцев Зимы, о чем речь пойдет далее. Различался и социальный состав участников двух московских сообществ.

Сама Настасья Зима (род. ок. 1670 г. в Алатыре), дочь церковного дьячка, в 1687 г. после смерти отца, обучившего ее грамоте, была вывезена в Москву, жила в богадельне, откуда ее выдали замуж за Ивана Зиму. Супруги поселились своим домом у Калужских ворот, причем, по свидетельству самой Настасьи, до 1713 г. оба ходили в церковь и исповедовались. В 1713 г. вместе с членами семьи Настасья отошла от церкви и стала на путь самостоятельного (!?) толкования Писания. Что послужило толчком для переворота в мировоззрении Зимы, из материалов следствия, к сожалению, установить не удается. Вместе с Зимой к следствию было привлечено еще двадцать человек, из которых десятеро (четверо из крестьян, трое — из дворовых, трое — из посадских) утверждали, что «противности церкви не имеют», а к Зиме приходили по случаю для «слушания Евангелия». Остальные признавали себя близкими по взглядам Настасье. Это были ее муж — ходок Земского приказа неграмотный Иван Федотов Зима, ее зять — посадский человек Садовой слободы Иван Савельев, сын посадского из Костромы «шапошный мастер» неграмотный Григорий Кузьмин Любимцов, крепостные портные Иван Терентьев Русинов и неграмотный Алексей Филиппов, а также пятеро из крестьян — Иван Назарьев (28-летний книгочей, по-видимому своим путем пришедший к «вольномыслию» и ставший с начала 1717 г. вторым главой кружка{829}), его земляк и товарищ малограмотный Терентий Иванов (служивший в Москве и Петербурге «в работниках»), неграмотный сапожник из села Павлов Перевоз{830} Андрей Анофриев и две неграмотные вдовы Антонина Петрова и Прасковья Степанова, нищенствовавшие в Москве. Таким образом, вокруг Зимы группируются не только посадские, но и представители городских низов,