Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

энергія, и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, вы знаете, что я далекъ отъ полнаго согласія съ вашимъ мнѣніемъ. Нѣтъ сомнѣнія, что «схизма» насъ отдѣлила отъ остальной Европы, и что мы не участвовали ни въ одномъ изъ великихъ событій, которыя ее волновали. Но у насъ было наше собственное призваніе…» Между прочимъ, мы спасли Европу отъ татаръ: «благодаря нашему мученичеству, католическая Европа могла безъ помѣхи энергически развиваться…». Отчужденіе отъ Европы и вліяніе Византіи не были, по мнѣнію Пушкина, такъ пагубны, какъ представляетъ это Чаадаевъ: «нравы Византіи отнюдь не были нравами Кіева…» — Наше духовенство въ старину[105] было достойно уваженія: оно никогда не оскверняло себя мерзостями папства…» — Правда, нынѣшнее духовенство, говоритъ Пушкинъ, отстало, опустилось, но это только потому, что «оно носитъ бороду и не принадлежитъ къ хорошему обществу»[106].

Хорошимъ, какъ я думаю, комментаріемъ къ этому мѣсту (о духовенствѣ) можетъ служить то, что сообщаетъ Смирнова со словъ Соболевскаго (послѣ смерти Пушкина): Соболевскій передавалъ отзывы Пушкина о Чаадаевѣ и его взглядахъ и, между прочимъ, говорилъ, что Пушкинъ, указывая на необходимость цѣлаго ряда реформъ (освобожденіе крестьянъ, гласность, судъ присяжныхъ, большая свобода печати, народныя школы), вмѣстѣ съ тѣмъ настаивалъ на эмансипаціи церкви и на ея призваніи быть «активной и воинственной»: «Прежде у насъ были епископы и монахи, очень полезные и дѣятельные въ политической жизни» — въ противуположность тому, что мы видимъ теперь, когда церковъ подчинена государству. Это очень прискорбно: «вѣдь жандармы ничего не имѣютъ общаго съ символомъ вѣры, — и не съ ихъ помощью обратятъ раскольниковъ… лютеранинъ графъ Бенкендорфъ, шефъ жандармовъ», — сказалъ Пушкинъ въ заключеніе, — «кажется мнѣ не вполнѣ подходящимъ борцомъ за православіе…» — («Записки Смирновой», ч. II, стр. 18).

Возвращаясь къ письму Пушкина, отмѣтимъ, что онъ безотрадному взгляду Чаадаева на историческое прошлое Россіи противупоставляетъ свой взглядъ, болѣе справедливый, напоминая, что и у насъ были свои великія дѣянія, подвиги, крупныя историческія личности и т. д. «А Петръ Великій, который одинъ — цѣлая всемірная исторія?» — Однимъ словомъ, прошлое Россіи, по воззрѣнію Пушкина, не даетъ основаній для того рѣзко пессимистическаго взгляда, котораго держался Чаадаевъ, для того національнаго отчаянія и самоуничиженія, выраженіемъ которыхъ явилось его «письмо».

Въ заключеніе же Пушкинъ говоритъ слѣдующее: «Послѣ столькихъ возраженій я долженъ вамъ сказать, что въ вашемъ посланіи есть много вещей глубокой правды. Нужйо признаться, что наша общественная жизнь весьма печальна. Это отсутствіе общественнаго мнѣнія, это равнодушіе ко всякому долгу, къ справедливости и правдѣ, это циническое презрѣніе къ мысли и къ человѣческому достоинству, дѣйствительно, приводятъ въ отчаяніе. Вы хорошо сдp3; лали, что громко это высказали[107]. По я боюсь, что мнѣнія ваши объ исторіи вамъ повредятъ…»

И они, дѣйствительно, «повредили». Вотъ что сказалъ графъ Бенкендорфъ М. Ѳ. Орлову, когда послѣдній попытался замолвить слово въ защиту Чаадаева: «Прошлое Россіи было восхитительно; ея настоящее болѣе чѣмъ великолѣпно; что касается ея будущности, то она превосходитъ все, что самое смѣлое воображеніе можетъ представить себѣ. Вотъ — та точка зрѣнія, съ которой слѣдуетъ понимать и писать русскую исторію».

Пушкинъ на этой «точкѣ зрѣнія» не стоялъ… Не раздѣляя пессимизма Чаадаева, онъ приходилъ однако въ отчаяніе отъ русской дѣйствительности того времени — и, въ общемъ, одобрялъ выступленіе Чаадаева. Послѣдній, повидимому, увидѣлъ въ письмѣ Пушкина сильную нравственную поддержку себѣ: Соболевскій говорилъ Смирновой, что Чаадаевъ былъ въ восторгѣ, получивъ письмо, и сейчасъ послалъ ему (Соболевскому) копію его («Записки-Смирновой», II, 16).

Одинаково отрицательно относились къ современной русской дѣйствительности и западники, и передовые славянофилы. Различіе между ними сводилось, между прочимъ, къ тому, что въ то время какъ славянофилы идеализировали допетровскую Русь и отрицали реформу Петра, западники, напротивъ, возвеличивали Петра (вспомнимъ восторженныя страницы Бѣлинскаго, ему посвященныя) и относились отрицательно къ идеаламъ и основамъ до-петровской, преимущественно Московской Руси. Но и тѣ, и другіе не теряли вѣры въ будущее Россіи и были безконечно далеки отъ того національнаго самоотрицанія и самоуничиженія, выразителемъ котораго явился Чаадаевъ. Но это національное самоотрицаніе, безъ всякого сомнѣнія, послужило могущественнымъ стимуломъ для развитія какъ западнической, такъ и славянофильской идеологіи.

И многое изъ того, что передумали, перечувствовали, что создали, что высказали благороднѣйшіе умы эпохи, — Бѣлинскій, Грановскій и Герценъ, К. Аксаковъ, Ив. Кирѣевскій, Хомяковъ, потомъ Самаринъ и др., — было какъ бы «отвѣтомъ» на вопросъ, поднятый Чаадаевымъ. Словно въ опроверженіе пессимистическихъ идей Чаадаева явилось поколѣніе замѣчательныхъ дѣятелей, умственная и моральная жизнь которыхъ положила начало нашему дальнѣйшему развитію. Чаадаеву вся русская исторія казалась какимъ-то недоразумѣніемъ, безсмысленнымъ прозябаніемъ въ отчужденіи отъ цивилизованнаго міра, идущаго впередъ, — славянофилы и западники стремились уяснить смыслъ нашего многовѣковаго прошлаго, заранѣе полагая, что онъ былъ, и что русская исторія, какъ и западно-европейская, можетъ и должна имѣть свою «философію». Расходясь въ пониманіи смысла нашей исторической жизни, они сходились въ скорбномъ отрицаніи настоящаго и въ стремленіи заглянуть въ будущее, въ упованіи на будущее, которое Чаадаеву представлялось ничтожнымъ и безнадежнымъ.

Въ своемъ законченномъ видѣ чаадаевское отрицаніе стоитъ у насъ одиноко, какъ своего рода «unicum» (если не считать доцента Печорина и другихъ «русскихъ католиковъ»), но его элементы найдутся въ изобиліи и въ XVIIІ-мъ вѣкѣ (когда въ такомъ ходу было презрѣніе образованныхъ людей, «вольтеріанцевъ» изъ высшаго круга, ко всему русскому), и въ ХІХ-мъ, начиная хотя бы чудачествомъ С. Глинки и кончая скептицизмомъ И. С. Тургенева и рѣчами Потугина въ «Дымѣ»[108].— Безъ всякаго сомнѣнія, «чаадаевщина» и даже въ ея крайнемъ, «католическомъ» выраженіи есть явленіе вполнѣ русское, даже «слишкомъ русское»… Оно съ необходимостью вытекаетъ изъ психологическихъ отношеній мыслящаго ума къ русской дѣйствительности, взятой какъ въ данный моментъ, въ эпоху николаевской реакціи, такъ и въ ея историческомъ (позволю себѣ такъ выразиться) «протяженіи»: «тьма и пугающее отсутствіе свѣта» (по выраженію Гоголя) въ данный моментъ, какъ и во всѣ «моменты» (если взять всю Россію цѣликомъ), «отчужденность и рабство» въ прошломъ, культурная отсталость на всѣхъ поприщахъ, «обломовщина» всѣхъ видовъ, во всѣхъ «званіяхъ» и «состояніяхъ», вѣчныя историческія сумерки, унылый фонъ картины, тусклый колоритъ жизни, не развитіе, а именно только «протяженіе» въ вѣкахъ… Оттуда легкость, съ какою русскій мыслящій и чувствующій человѣкъ впадаетъ при случаѣ въ «чаадаевское» настроеніе, образчикъ котораго мы встрѣтили выше въ письмѣ Пушкина; другіе образчики легко найдемъ у Гоголя, въ «Дневникѣ» Герцена, въ «Дневникѣ» Никитенка, въ письмахъ и сочиненіяхъ Тургенева и т. д.

«Чаадаевскія настроенія» у многихъ лицъ и въ разное время появлялись спорадически, «при случаѣ» (а «случаевъ» всегда было достаточно), потомъ исчезали… Наиболѣе стойкими и затяжными были они въ тяжелое дореформенное время, въ 30-хъ и