Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

40-хъ гг., — преимущественно у «лишнихъ людей», психологію которыхъ я старался раскрыть въ глазахъ IV–VII первой части, этого труда. — Въ дополненіе къ тому, что сказано тамъ на эту тему, укажемъ здѣсь на соотвѣтственныя черты и настроенія, воплощенныя въ фигурѣ Бельтова, героя знаменитаго въ свое время романа Герцена «Кто виноватъ».

II. Бельтовъ

Кто виноватъ, что Бельтовъ оказался «лишнимъ человѣкомъ», «празднымъ туристомъ», не способнымъ найти себѣ подходящаго дѣла въ жизни?

Добролюбовъ, который питалъ какъ-бы органическое отиращеніе къ типу «людей 40-хъ гг.», — ко всѣмъ этимъ Бельтовымъ, Рудинымъ и т. д., сказалъ бы намъ, что «виноватъ» прежде всего самъ Бельтовъ, «виноватъ» тѣмъ, что онъ — баринъ, баловень, бѣлоручка, человѣкъ безъ выдержки, не способный къ труду и т. д. Для обоснованія такого взгляда въ романѣ найдется не мало данныхъ. Вспомнимъ хотя бы слѣдующія строки:!

«Побился онъ съ медициной да съ живописью, покутилъ, поигралъ да и уѣхалъ въ чужіе края. Дѣла, само собою разумѣется, и тамъ ему не нашлось; онъ занимался безсистемно, занимался всѣмъ на свѣтѣ, удивлялъ нѣмецкихъ спеціалистовъ многосторонностью русскаго ума; удивлялъ французовъ глубокомысліемъ, и въ то время, какъ нѣмцы и французы дѣлали много, онъ — ничего[109]; онъ тратилъ свое время, стрѣляя изъ пистолета въ тирѣ, просиживая до поздней ночи у ресторановъ и отдаваясь тѣломъ, душею и кошелькомъ какой-нибудь лореткѣ». (Часть II, гл. I).

Герценъ, вообще, не щадитъ своего героя и нерѣдко самъ предъявляетъ ему обвиненія, которыя суровые обвинители 50–60-хъ гг. могли бы только повторить. Прочтемъ еще: «Несмотря на то, что, среди видимой праздности, Бельтовъ много жилъ мыслью и страстями, онъ сохранилъ отъ юности отсутствіе всякаго практическаго смысла въ отношеніи своей жизни»… Этимъ Герценъ мотивируетъ несчастную мысль Бельтова служить по выборамъ: онъ долженъ былъ заранѣе знать, что ничего изъ этого не выйдетъ, что это — совсѣмъ не его дѣло. Побуждаемый, послѣ безплодныхъ скитаній, «болѣзненною потребностью дѣла», онъ не сумѣлъ найти его и суну лея туда, куда не слѣдовало. Это даетъ поводъ къ слѣдующимъ размышленіямъ: «Счастливъ тотъ человѣкъ, который продолжаетъ начатое, которому преемственно передано дѣло: онъ рано пріучается къ нему, онъ не тратитъ полжизни на выборъ, онъ сосредоточивается, ограничивается для того, чтобъ не расплыться, — и производитъ. Мы чаще всего начинаемъ жить вновь, мы отъ отцовъ своихъ наслѣдуемъ только движимое и недвижимое имѣніе, да и то плохо хранимъ; оттого по большей части мы ничего не хотимъ дѣлать, а если хотимъ, то выходимъ на необозримую степь, — иди, куда хочешь, во всѣ стороны — воля вольная, только никуда не дойдешь: это наше многостороннее бездѣйствіе, наша дѣятельная лѣнь. Бельтовъ совершенно принадлежалъ къ подобнымъ людямъ»… (II, I; «Сочин.», т. I, стр. 205–206).

Эти замѣчательныя слова заставляютъ насъ призадуматься надъ вопросомъ: «кто виноватъ?» — и заподозрѣть, что этотъ вопросъ принадлежитъ къ числу очень сложныхъ, очень мудреныхъ и «очень русскихъ». И прежде всего приходитъ намъ въ голову мысль, что, въ концѣ концовъ, «виновато» отсутствіе культурной и умственной традиціи, въ силу чего даровитый человѣкъ не получаетъ надлежащей выдержки въ трудѣ, не находитъ себѣ спеціальнаго дѣла, не можетъ стать работоспособнымъ дѣятелемъ жизни. «Виновато»… отсутствіе… Иначе говоря, «виновато» все наше историческое прошлое, — та «отчужденность» и то «рабство», зрѣлище которыхъ явилось основаніемъ Чаадаевскаго пессимизма и отрицанія. Конечно, отсюда еще далёко до систематизированнаго и послѣдовательно-проведеннаго національнаго самоуничиженія въ духѣ Чаадаева (и среди западниковъ Герценъ всего менѣе былъ склоненъ къ тому), но вмѣстѣ съ тѣмъ тутъ уже дана психологическая возможность «чаадаевскаго настроенія».

Это настроеніе возникло у Бельтовыхъ, помимо всякихъ теорій и всякой «философіи исторіи», уже изъ голаго факта ихъ враждебнаго столкновенія съ тогдашнею русскою дѣйствительностью. — Явившись въ городъ NN, Бельтовъ скоро возбудилъ противъ себя ненависть всѣхъ помѣщиковъ и всѣхъ чиновниковъ. Почему? Да просто потому, что Бельтовъ — не Пав. Ив. Чичиковъ (стр; 206), что мѣстное общество видитъ въ немъ человѣка чужого, и при томъ стоящаго неизмѣримо выше среды и презирающаго эту среду. Прочтемъ: «… Бельтовъ — человѣкъ, вышедшій въ отставку, не дослуживши 14 лѣтъ и 6 мѣсяцевъ до знака, какъ замѣтилъ помощникъ столоначальника, — любившій все то, чего эти господа терпѣть не могутъ, читавшій вредныя книжонки все то время, когда они занимались полезными картами, скиталецъ по Европѣ, чужой дома, чужой и на чужбинѣ, аристократическій по изяществу манеръ и человѣкъ XIX вѣка по убѣжденіямъ, — какъ его могло принять провинціальное общество? Онъ не могъ войти въ ихъ интересы, ни они въ его, и они его ненавидѣли, понявъ чувствомъ, что Бельтовъ — протестъ, какое-то обличеніе ихъ жизни, какое-то возраженіе на весь порядокъ ея…» (И, I; стр. 206.), — Бельтовъ — представитель передовыхъ идей, просвѣщенія, гуманности. И его ненавидятъ и преслѣдуютъ не столько какъ лицо и «аристократа по манерамъ», сколько именно какъ человѣка просвѣщеннаго и передового. Это — органическое отвращеніе среды ко всему, что такъ или иначе отзывается гуманностью, умственными интересами, идеологіей. Оттуда у Бельтовыхъ — въ свою очередь — отвращеніе, презрѣніе и родъ ненависти къ этой средѣ: готовая психологическая почва для настроеній болѣе или менѣе «чаадаевскихъ», — въ особенности если человѣкъ не склоненъ сваливать всю вину на всемогущія «условія» дореформенныхъ порядковъ и проникнетъ глубже въ самую суть вещей, и сумѣетъ понять всю «самобытность» и всю мощь нашей дикости, нашей культурной скудости, нашей отсталости и вялости, — этой національной порчи нашей, излѣченіе которой есть задача вѣковъ… Взоръ Герцена проникалъ глубоко, взоръ Бѣлинскаго еще глубже, но только Гоголь, своею геніальною вдумчивостью художника, сумѣлъ вскрыть самую суть русской «бѣдности да бѣдности», тьмы и косности русской жизни, — какъ впослѣдствіи умѣлъ дѣлать это только — Чеховъ.

Одно сопоставленіе невольно напрашивается. Черезъ 50 лѣтъ послѣ того, какъ Герценъ разсказалъ намъ исторію Бельтова, Чеховъ разсказалъ намъ исторію доктора Старцева («Іонычъ» 1898 г.), который столь же одиноко и скверно чувствуетъ себя въ городѣ С., какъ чувствовалъ себя Бельтовъ въ городѣ NN. Докторъ Старцевъ — не чета Бельтову: онъ не идеалистъ, не идеологъ, не «скиталецъ»; онъ — просто человѣкъ наживы; но онъ уменъ, образованъ, и въ молодости у него были и умственные интересы, и стремленіе въ живой дѣятельности. Прошли годы. Старцевъ разбогатѣлъ, ожирѣлъ, опустился; но при всемъ томъ между нимъ и средою — цѣлая пропасть. «Обыватели своими разговорами, взглядами на жизнь и даже своимъ видомъ раздражали его. Опытъ научилъ его мало-по-малу, что пока съ обывателемъ играешь въ карты или закусываешь съ нимъ, то это мирный, благодушный и даже неглупый человѣкъ; но стоитъ только заговорить съ нимъ о чемъ-нибудь несъѣдобномъ, напримѣръ, о политикѣ или наукѣ, какъ онъ становится втупикъ или