Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

и более или менее укрепленные замки, то их сила переоценивалась и их очень боялись. Сегодня мы знаем, что в 1789 году французская аристократия почувствовала опасность слишком поздно, что она ничего не сделала для организации «подавления» третьего сословия, в котором ее обвиняли, и что королевский двор проявил поразительную неспособность, пытаясь осуществить переворот. Вероятно, поэтому историки долгое время не придавали никакого значения теории «аристократического заговора», оказавшей огромное влияние на народные массы. В этом, кстати, кроется ключ к пониманию многих событий, и так мы получаем убедительное доказательство того, что настоящим историкам недостаточно рассказать, как все происходило в действительности при дворе и в замках – необходимо в первую очередь показать, как сами революционеры понимали происходящее, но это уже вопрос изучения коллективного сознания.

Нам остается сказать несколько слов об эмоциональных и моральных чертах, присущих революционному сознанию. Самыми поразительными из них, на наш взгляд, являются тревожность и надежда.

Как видно из вышеизложенного, тревожность объясняется сама собой. От врага, каким его представляли, можно было ожидать всего. В 1789 году считалось, что дворяне позовут на помощь королевские войска, иностранные державы и «разбойников» – то есть бродяг и нищих, число которых резко выросло из-за безработицы и голода. 14 июля казалось вполне логичным объяснить предательством, совершенным по сговору, безрассудные действия коменданта Бастилии, который внезапно приказал открыть огонь по толпе, не сделавшей ни одного ружейного выстрела, а затем и по делегации от мэрии с белым флагом. К концу июля тревожность переросла в страх. На протяжении всей Французской революции она проявлялась в форме подозрительности, и она также повлияла на принятие закона о подозрительных. Подозрительность превратилась в болезнь. Мы не будем обсуждать, было ли нормально или нет то, что революционеры подозревали своих противников в организации сопротивления. Однако необходимо отметить, что, даже если согласиться с необоснованностью подозрений до июня 1789 года, они стали вполне оправданными после предпринятой королевским двором попытки государственного переворота. Все современные данные о заговорах последующих лет и о призывах к иностранной интервенции свидетельствуют о том, что для подозрений все же были веские основания.

Эта тревожность не имела ничего общего с трусостью. Было бы наивно отрицать, что она заставила многих людей проявлять осторожность и что во время Великого страха она часто перерастала в панику, однако на самом деле термин «Великий страх» не совсем точен, поскольку связанные с ним события гораздо лучше характеризуются очень быстрой реакцией, побудившей революционеров вооружиться для защиты и нанесения ответного удара. В городах же известие о военном перевороте, начавшемся 11 июля с отставки Неккера, не вызвало никакого страха, а породило сильнейший всплеск возмущения и очень конкретные меры защиты от королевской власти. Конечно, среди сторонников революции смелость, дерзость и наступательный дух распределялись очень неравномерно, но в своей окончательной форме революционное сознание безусловно включало в себя эти качества. Перед лицом опасности довольно широко была распространена классовая солидарность. Начиная с весны 1789 года к подозрительным людям обращались с вопросом: «Ты из третьего сословия?» Еще шире – поскольку оно сопровождалось меньшими рисками – было распространено стремление к наказанию, смешанное с ненавистью и жаждой мести, из чего следовали убийства, разрушения и поджоги замков. Но было бы слишком упрощенно приписывать эти излишества «коллективному безумию» «преступной толпы». В таких случаях революционные собрания отдавали себе отчет в своих действиях и не чувствовали себя виновными, а, напротив, были убеждены в справедливости и обоснованности кары. Даже участники сентябрьских убийств иногда заботились о создании видимости суда. На протяжении всей революции можно порой уловить идею «народного правосудия» – пусть наспех организованном и применяемом более чем примитивным образом. Все же оно явно заслуживает серьезного изучения, которое могло бы пролить немало света на революционное коллективное сознание в частности и даже на коллективное сознание народных масс вообще. Точно так же, когда крестьяне систематически разрушали или поджигали замки, хотя могли бы ограничиться уничтожением архивов, если бы беспокоились только об отмене феодальных прав, это было не безумием, а желанием наказать сеньора путем лишения его столь дорогого для него имущества, к тому же являющегося символом и основой его власти.

Однако еще более важным, чем упомянутые выше черты, нам представляется то чувство надежды, которое мы в самом начале поставили на первый план наряду с тревожностью. Как только будет сокрушена порочная воля господствующего класса, сразу же наступит всеобщее счастье. Оптимистичное представление, которое революционный класс формирует о самом себе, исключает любые трудности – достаточно лишь исчезновения господствующего класса. В этом отношении революционное коллективное сознание явно напоминает религиозный милленаризм: революцию тоже можно считать «благой вестью». Вероятно, именно потому, что Французская революция была в первую очередь великой надеждой, ее часто изображали как религиозный кризис. Возражения против такого подхода совершенно очевидны. Но нельзя не согласиться с тем, что описанное нами чувство отчасти стало источником революционных культов: новое общество, которое рождается или должно родиться, поклоняется самому себе, осознавая свое несовершенство. Альбер Матьез был прав, когда пробовал применять идеи Эмиля Дюркгейма при изучении революционной «религии». Именно надежда, по крайней мере отчасти, объясняет бескорыстие и дух самопожертвования – одним словом, идеализм, – который проявляли во времена всех революций столь многие безымянные восставшие, солдаты и «активисты».

В эмоциональных особенностях революционного сознания учитывается стремление к действию, которое отличает революционное собрание от простого скопления людей. В подобные времена, когда люди собираются для праздника, состояние толпы, которое мы определили выше, возникает с самого начала и без какого-либо внешнего события, и это состояние уже является действием, потому что оно неразрывно связано с решимостью создать новое общество. Когда же люди сознательно собираются, чтобы вступить в бой, мы имеем дело с революционным собранием в своей самой характерной и чистой форме. Резкое превращение скопления людей в революционное собрание, напротив, требует вмешательства внешнего события, пробуждающего аффективные эмоции: это может быть ссора между покупателем и продавцом на рынке, дерзкие выкрики в очереди у пекарни, приезд сборщика налогов в деревню или, во времена страха, весть о приближении разбойников. Однако во всех этих случаях всегда рождается воля к действию – оборонительному или наступательному.

Наконец, эти особенности подсвечивают связи революционного собрания с социальными процессами и то, как коллективное сознание склонно спонтанно создавать новые институты. В обывательском представлении революционное мышление и революционные собрания чаще всего считаются разрушительными. И действительно, собрание – независимо от того, имеет ли планируемое им действие оборонительный или наступательный характер, – всегда нарушает законность. Революционное коллективное сознание еще опаснее, поскольку сразу же после возникновения оно стремится расшатать социальные структуры, оспаривая их легитимность и подрывая авторитет представителей традиционной власти. Ведь всякое учреждение зиждется на убежденности в его справедливости и полезности и существует только до тех