Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

играла важную роль среди городской и сельской буржуазии, но она не затронула напрямую народные массы: вплоть до созыва Генеральных штатов публичные речи могли звучать только на городских избирательных собраниях. Однако с началом революции эта форма пропаганды получила мощное развитие и клубы были отчасти созданы для ее организации. После 1815 года пропаганда стала постоянной, и полностью подавить ее насильственными методами так и не удалось. Следует отметить, что пропаганда может принимать почти бессознательные формы, когда работник типографии, разносчик газет или бродячий певец из корыстных соображений начинает спонтанно приспосабливаться под коллективное сознание. Вот поэтому при изучении, например, формирования и распространения «наполеоновской легенды» необходимо уделять серьезное внимание таким жанрам, как альманахи, лубочные картинки и народные песни.

Наконец, коллективное сознание также развивается под воздействием принуждения, которое коллектив оказывает на индивида. Это воздействие имеет скорее моральный характер, но его значительно усиливает чувство спокойствия и безответственности, которое приносит конформизм. В то же время не следует упускать из виду и такой фактор, как страх потерять клиентов или остаться без работы, а по мере накала страстей все бо́льшее значение приобретает также страх перед физическим насилием или посягательством на имущество.

Изучением как раз этих различных факторов могли бы успешно заниматься историки. Разумеется, ученым трудно различить и еще труднее собрать в достаточно большом объеме следы их воздействия, так как никаких готовых материалов по этой проблематике в архивах нет. Однако необходимые элементы все же существуют. Любое исследование о «социальном духе» или «общественном мнении» должно включать описание экономических, социальных и политических условий, а также реконструкцию коллективного сознания, являющегося их отражением, с точным указанием методов, с помощью которых это сознание формировалось. К сожалению, нельзя сказать, что среди множества книг с названиями, вселяющими подобные надежды, много таких, которые по-настоящему их оправдывают.

Интеллектуальные операции, с которых начинается интерментальное воздействие, выявляются историком только путем индукции и, строго говоря, не входят в сферу его компетенции. Похоже, что вначале происходит процесс уравнивания: например, ответственность за все обиды, которые каждый крестьянин мог испытывать индивидуально, полностью возлагается на конкретного сеньора, а потом – на всех сеньоров вообще, и каждый из них несет коллективную ответственность за все жалобы. Даже сегодня бывает, что различные виды феодальных повинностей в их бесконечном разнообразии описываются так, как если бы каждый крестьянин неизменно нес их все одновременно. Естественным следствием уравнивания, или нивелирования, является формирование некоего абстрактного образа типичного сеньора, из-за чего становится все труднее различать индивидуальные особенности конкретных сеньоров или, по крайней мере, все меньше хочется учитывать их возможную умеренность или доброжелательность. Во время бунтов крестьяне нередко извинялись за насилие по отношению к «такому доброму сеньору», что не мешало им сжигать его архивы. В Л’Иль-сюр-ле-Ду Артур Юнг, когда его спросили, не является ли он сторонником аристократов, решительно это отверг, но добавил: «А если бы я был сеньором, что бы тогда случилось, друзья мои?» – «Что бы было тогда? – сурово переспросили они. – Вас бы просто повесили, потому что, вероятнее всего, вы это заслужили». Однако следует признать, что этот процесс нивелирования никогда не был доведен до полного совершенства: на протяжении всей революции были случаи, когда сеньорам удавалось избежать изгнания, и они спокойно оставались в своих замках даже в разгар Террора, потому что их бывшие вассалы не испытывали к ним никакой личной вражды.

Коллективное представление о сеньоре приписывает ему порочные эгоистические наклонности, заставляющие его всеми средствами противодействовать реформам, которые угрожали бы его господству. Вполне можно допустить, что крестьяне так воодушевленно приписывали ему эти наклонности, потому что их собственные владения имели для них огромное значение: они прекрасно понимали, что на месте сеньора действовали бы точно так же. Как только они узнали о созыве Генеральных штатов, они восприняли эту новость как доказательство того, что Людовик XVI стремится облегчить их бедственное положение, и, поскольку в их представлении этого можно было добиться только путем сокращения по крайней мере части налогов, отмены всех феодальных повинностей и десятины, они пришли к выводу, что привилегированные сословия будут пытаться любой ценой помешать проведению реформ, расплачиваться за которые придется им самим. Отсюда родилось подозрение о существовании «аристократического заговора», которое впоследствии очень часто подтверждалось в сопротивлении привилегированных голосованию по числу избирателей и в попытке разогнать Национальное собрание силой. Это подозрение стало важнейшей особенностью революционного коллективного сознания 1789 года. В последующие годы оно было еще больше усилено вмешательством иностранных держав, но ожидание тайного сговора между французской знатью и европейской аристократией витало в воздухе уже с 1789 года.

Как только был сформирован образ врага, неспособность простого человека проанализировать причины экономического кризиса (впрочем, порой это не под силу и так называемым специалистам) неизбежно приводила к усилению мрачности этого образа – особенно в неблагоприятных материальных условиях. Между постоянными злоупотреблениями и временными проблемами, обусловленными отсутствием работы и нехваткой продовольствия, не было никакой разницы: господствующий класс считался ответственным за все – впрочем, не всегда без основания. Именно это произошло в 1788–1789 годах, когда бурному подъему революционного движения во многом способствовал экономический кризис. То же самое повторилось в 1848 году, только тогда гнев народа обрушился на буржуазию. В 1789 году обвинения в спекуляции были выдвинуты против сеньоров, сборщиков налогов и сторонников королевской власти. Более того, нехватку продовольствия объяснили «аристократическим заговором»: враги третьего сословия якобы намеренно создали голод, чтобы наказать народ за неповиновение. Убийства Фулона и Бертье произошли именно из-за таких подозрений.

Если представления, которые формировались о врагах, отличаются мрачностью, то представления о страдающем классе, напротив, внушают оптимизм. В годы революции беднякам приписывали все возможные добродетели. Правда, эта тема активно эксплуатировалась в литературе еще со времен Жан-Жака Руссо, и ответственность за те штампы, которые успешно перекочевали в парламентские речи и газеты того времени, лежит скорее на литературе, а не на коллективном сознании самих санкюлотов. Однако нет никаких сомнений в том, что народ сам по себе создал образ идеального санкюлота, основным признаком которого была как раз бедность. Даже сегодня профсоюзный или социалистический активист более или менее осознанно представляет себе пролетария, исходя из собственного образа, наделяя его идеализмом и бескорыстием, которыми он сам лично обладает.

Отсюда следует, что для достижения социального блага и обеспечения счастья всего человечества нужно всего лишь уничтожить враждебный класс, а поскольку от этого зависит личное счастье каждого, то все представители угнетенного класса горят пылом, который часто полностью отсутствует у господствующего класса. Но революционеры об этом не знали или не хотели в это верить. Они приписывали врагам ту страсть, которой были одержимы сами, но так как эти враги были богаты, обладали поддержкой государства и имели в 1789 году оружие, многочисленных слуг