Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

1) перенос с одушевленного на одушевленное, выражается обычно с помощью имени прилагательного и составляет символ на основе уподобления (буй туръ);

2) перенос с неодушевленного на одушевленное, выражается также с помощью прилагательного и представляет собою символ на метонимической основе, т.е. эпический эпитет (кровавые раны, сребрнѣи сѣдине, жемчюжная душа и пр.);

3) перенос с одушевленного на неодушевленное, обычно выражается глагольной формой и представляет собою основанное на уподоблении олицетворение (просопопея) (встала Обида… въступила дѣвою…);

4) перенос с неодушевленного на неодушевленное, выражается посредством имени прилагательного, т.е. метонимический эпитет (желѣзные полкы);

5) перенос с активного на активное, обычно проявляется с помощью глагольных форм и представляет собою типичную катахрезу (или металепсис); поскольку это происходит также на основе уподобления с метонимической заданностью, можно сказать, что, как и в случаях с эпитетами, здесь осуществляется поиск признака в самом, целостно представленном в уподоблении, предмете.

Таким образом, нет ни одного случая «чистой» метафоры в этом средневековом тексте. Производить анализ этого в принципе синтетического произведения вообще задача неблагодарная: это приводит к разрыву живых связей в образно-языковых соответствиях, которые лишь совместно и создают символическую картину. Приведем один пример, использованный Ю. Бешаровой (с. 65):

иже истягну умъ – (т.е. мысль как лук) крѣпостию своею (неявно выделяется признак уподобления стали) и поостри сердца своего – (т.е. дух как меч) мужеством (новое усиление катахрезы: семантическое согласование с мысль и дух, а формально – с ум и сердце).

Выделенные полужирным формулы текста представляют собою металепсис, а через завершения строк – катахрезу: меч (поостри) и лук (истягну) в подтексте соотносятся друг с другом через опущенное сталь.

Если текстовые формулы есть явление языка и предстают как скрытые семантические эмблемы (чего-то), то взятые в их совместности все они – это одновременно и аллюзия (в данном случае – на основе псалмов, как неоднократно уже говорилось исследователями текста), и расширение до парафраза. Органическое, через язык представленное единство всех описанных здесь приемов организации средневекового текста и создает впечатление сложной метафоры, которой на самом деле нет. Есть типичное для средневековых текстов средство передачи отсутствующих еще в самом языке каузальных связей между реально существующими объектами путем намека, значимого опущения или подмены одного другим, что в сумме также было вполне понятно современникам.

160

Таким образом, «взаимозависимость физического и метафизического мира» в средневековом сознании приводила к созданию «второй реальности». Справедливо в этом смысле дано толкование древнерусского текста И.П. Смирновым: текст способен замещать лишь такую реальность, которая прежде была референтной (R), а теперь стала мыслимой (D) или, наоборот, из мыслимой превратилась в реальную [Смирнов 1991, с. 65 – 66]. Мир сущностей оказывается слитым с миром явлений по причине нерасчлененности субъект – объектных отношений; слияние вещи с мыслью о вещи отражается даже в языке, например, в категории одушевленности (субъект и объект-вещь представлены одинаково в номинативной форме: чловѣкъ видить домъ), в залоговых отношениях и пр. Другими словами, в древнерусском языке действительно постоянно воссоздается подобие по линии сопряжения символа -D с образом -R вне понятия и помимо понятия, так что образ может быть представлен в связи с реальным предметным значением, но при этом символ заимствуется из другой культуры (он, так сказать, вдвойне символ).

Подобная превращенность «вещи» есть ответ на включение этой вещи в контуры мысли, но это отнюдь не «гипертрофия интенсиональной семантики», как полагает И.П. Смирнов, а, напротив, преувеличение экстенсиональной семантики (поскольку пресуппозиция здесь осуществляется по линии типичного признака сравнения, а вовсе не по объему предполагаемого понятия). Это вовсе не проявление «параноидальной культуры» [Смирнов 1991, с. 73 – 74], а определенный этап в освоении данного слова с целью извлечения заданной содержательной его формы.

161

Говоря о поэтике «Слова о полку Игореве», мы определили понимание «образности» в типичном средневековом тексте.

Термин «образ» использовался в средневековом объеме понятия: образ – шире тропа или фигуры речи, но он соединяет образность языкового знака со свойственными данной культуре символами. Следовательно, образность «Слова», понятая как метафорическая, в действительности предстает семантически – как система иносказательных символов, формально выраженных и истолковываемых с помощью различных средств языка.

Символ – основное образное средство, представленное как предельная степень развития метафоры или, напротив, как нераскрытая метафоричность семантически синкретичного слова. Символизирующее сознание Средневековья создало множество символов, в процессе познания заменявших собою понятие о вещи (свойственное нашему сознанию), которое еще не осознавалось на логико-понятийном, но представало на образном уровне: посредствующим между «вещью» и «словом», т.е. знаком вещи, элементом было не понятие о вещи, а образ другой вещи, который и есть символ. Отвлеченность мышления представала одновременно и наряду с конкретностью воплощения данного отвлеченного признака; в таком случае общее являлось символически в виде конкретного (= знамя). Таково это дометафорическое мышление, которое, с одной стороны, породило множество образных сопряжений символа с контекстом (проявляется в виде катахрезы и металепсиса, диафоры и эпифоры), а с другой – представлено семантически как приращение смысла в слове, что осуществлялось в результате дозволенных системой метонимических переносов.

С семиотической точки зрения структура символа строится формальными пересечениями сопоставлений (параллелизм) и противопоставлений (антитеза), содержательно наполненных уподоблений, в точке пересечения которых и воссоздается символ.

Не раз указывалось (например, Д.С. Лихачевым), что на художественном пространстве «Слова» происходит борьба с теологической системой символов. Поскольку символ есть идеологически важный знак (это и знамя и знамение), то указанное предпочтение «народным символам» имеет свой смысл. Не случайно здесь не употребляются абстрактно аллегорические символы – условные знаки, семантически закрытые для непосвященных и не развивающиеся в данном контексте как отражения (якобы) мира абсолютных идей. Основная установка автора «Слова», наоборот, заключается в раскрытии и истолковании символов, предстающих в определенном и значимом ряду следования. Это произведение эзотерическое по характеру, что весьма кстати для нас, поскольку мы получаем возможность наглядно увидеть, какими средствами языка раскрывается символ.

Поскольку символ как способ множественного выражения есть фигура импликации и в сжатой форме выражает сразу целое сложное высказывание, то каждый исследователь этого текста вправе углублять интерпретацию заложенных в конструктивных узлах текста символов; сопутствующее тому изучение идеологии, культуры, символики русского Средневековья позволяет такую работу успешно осуществлять. Неисчерпаемость «Слова» в том, что его невозможно понять аналитически, в дискурсе. Например, независимо от того, как толковать символ [жиръ] – как «плен» или как «мир» (есть и другие толкования), положительного результата в понимании (понятии!) текста получить не удастся, поскольку символический образ в дискурсивном изложении извлекается из того контекста, который и требуется раскрыть как символический.

Способность символа к многократному семантическому варьированию создает возможность различного понимания, казалось бы, известного и