Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Сами слова отвлеченный, отвлечение, отвлеченность до середины XVIII в. употреблялись только в прямом своем значении и лишь после этого времени стали передавать значения латинских терминов абстрактный, абстрагирование, абстрактность; в середине XVIII в. краткое время эти термины калькировались с помощью слов отделенный, отделение, отделять, которые не привились в значении терминов.

«Через отвлеченные сущие, – говорит один из авторов XVIII в., – инако называемые всеобщими (abstracta sunt universalia) разумеются такие сущие, которые приличествуют многим, например, животное, также человек и пр.»

[История лексики, с. 291].

Последовательность в восприятии отвлеченности «общего» заметна: признак отделяется (выделяется), поэтому он отвлечен, а поскольку он, кроме того, еще и обобщен, то с 1840-х гг. он и получает именование абстрактного. Заметим, что уже и в Новое время представление об уровнях отвлеченности исходит из идеи видо-родовой соотнесенности (самих референтов, т.е. со стороны предметного значения в слове), но постепенно входит в сферу отвлеченно-конкретных соотношений, выявляющих частный признак различения конкретных предметов, и только в самом конце – как результат генерализации выявленных признаков – становится абстрактным, т.е. выделяется как содержание понятия в законченном его виде. Теперь десигнат как содержание понятия становится в равноправные отношения с денотатом, сыгравшим роль объема понятия. Именно в это время формируется и представление о понятии [История лексики, с. 286 – 288].

164

Скорее всего то же, но только после открытия понятия как содержательной формы слова, происходило и при сознательной фиксации процесса в термине. Психологи утверждают, что объект в процессе мышления вступает во все новые связи и отношения и поэтому выступает во все новых качествах, которые обязательно должны были фиксироваться в понятиях. Именно из объекта как бы «вычерпывается» новое содержание, а сам объект каждый раз поворачивается к субъекту познания новой своей стороной. Важна не просто цельность и многосмысленность самого референта, но и отношение к нему субъекта мысли.

Этапы отвлеченности в представлении психологов предстают как последовательность такого порядка: предметная индивидуальность (данная собака), которая выделяется по принципу нужности и полезности – частичное удаление от объекта мысли (собака вообще), сопровождаемое образным представлением об этом объекте с ситуативным подбором объектов по сходству – расширение сравнений до уяснения различий, что приводит к обобщению отвлеченных признаков до уровня абстрактности, т.е. порождает идею животного вообще. Накопление гиперонимов такого рода становится средством уточнения созданной идеи. Таково уже новое качество – новая содержательная форма в словесном знаке.

Для современного сознания различие более важно, чем сходство, но только при отвлечении различение достигает полной своей силы, когда становится возможным сосредоточить внимание на каком-то одном признаке, представленном как существенный. Отличить одно от другого – естественное движение мысли, окрашенное этически; русская ментальность осуществляет подбор и избирательную установку на признак по принципу «хорошо – плохо», «красиво – некрасиво». Однако отвлечение признака уже меньше связано со стилистическим (или психологическим) движением мысли. Это – действие логическое, окрашенное в прагматические тона. Отвлечение присуще не логосу, но скорее ratio. Вместо ассоциации и связи возникает аналитическое дробление, вместо единения совместности – максимальное расхождение, вплоть до враждебности, отчего возникают противоречия и несоответствия не только в словесном знаке.

Отвлечение, связанное с обобщением – это слияние противоположных процессов мышления: анализа и синтеза. Абстрагированный признак становится самодостаточной ценностью и выходит за пределы, допустимые для его существования как содержания понятия. По направлению к нашему времени содержание понятия стремится подавить объем понятия, и это приводит к искажению образовавшихся представлений о референте. Создаются новые символы, которые, не имея своего референта, агрессивно захватывают смежные зоны сознания, подменяя одно другим и в конечном счете разрушая гармонию словесного знака. Слово, став знаком (символом), опустошается. И тогда приходит философ с призывом

«отвергнуть меонический миф о Природе, измышленный и разработанный новоевропейским рационализмом, и тем самым философски осознать реалистическую правду языка символов»

[Эрн 1991, с. 288].

165

Поскольку содержательные формы концепта – образ, понятие и символ, – растворяя в слове исходно синкретический смысл концепта, исторически преобразуют и само слово: от имени с его смыслом до знака с его значением (словесный знак), то в последовательности этого процесса следует различать проблемы «движения смысла», или «приращения смысла», от проблем словесного значения. Согласно определению: слово есть знак со значением – семантическое вглубление в знак заключается также в дифференциации различных типов значения, помимо тех, которые мы уже в общем виде обозначили как значение предметное, смысловое, предикативное и т.п. Вопрос теперь касается значения отношений, в которые вступает знак по мере своего семантического развития. И прежде всего, возникает необходимость определить значение в отвлеченном имени.

У отвлеченных имен не представлен референт [Феоктистова 1984, с. 7], поэтому ранние отвлеченные имена во всех языках имеют «предметный характер». Согласно этой точке зрения, отвлеченные имена древних языков суть образы, которые на самом деле весьма конкретны в своих признаках: отвлеченная идея в них представлена как субстрат определенного предмета. Подобные имена представляют части своего референта, еще не выступая в сознании как отношение предметного значения к предмету (т.е. как денотат).

По-видимому, средневековые отвлеченные имена воспринимались как universalia, изменившие свой статус в системе языковых знаков («знамен»). Развивается отвлеченность значения, основанная на описанном уже движении денотата, которое в свою очередь вызывало отделение существенных признаков десигната. Это и есть символ (т.е. знамя, а не имя, как было прежде), в то время как абстрактность – высшая форма отвлеченности – достигается на уровне словесного знака только в Новое время: денотат и десигнат уравновешиваются в общем для них отношении к референту. С этой точки зрения отвлеченность и абстрактность – два разных движения мысли, поскольку они в различной степени отличают конкретный образ от отвлеченного символа.

Можно понимать и так, что отвлечение есть расхождение (отделение) смысла на общее (идеальное) и частное (материальное), а такое удвоение смыслового содержания достигается языком достаточно поздно. Собственно, именно это и совершается на протяжении всего Средневековья. Материально подобное отвлечение представлено в формальном расхождении между генетически сродными элементами церковнославянского и русского языков эпохи Средневековья. Видимость «двух языков» создается, между прочим, и оттого, что в сфере одной системы форм прорабатывается денотат (народная речь прагматически ориентированного сознания), а в другой – десигнат (церковнославянский язык с сакрализованным устремлением к наивысшим уровням духовности).

Отношение словесного значения к образу и отношение значения к понятию также различалось, представая различными сторонами «значения» и тем самым как