Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Совмещение символов и образов двух культур происходило в целом безболезненно, поскольку во многом они совпадали формально, по общности символов, воспринимаемых, правда, по-разному. В сущности, это были разные точки зрения на нечто общее, представленные в различных степенях отвлеченности, как вещь или как ее функция. Например, свет как функция и тем самым как часть солнца, также и в фигуральном смысле (фаворский свет, свет истины); ср. также редупликации типа солнце-свет, которые связаны как раз с совмещением коннотаций двух культур. Такова эта типичная средневековая связь понятий на метонимической основе, с весьма характерной для средневековой культуры градуальной, выражающей иерархические связи, оппозицией; ср. градацию благо – добро – зло, при которой зло воспринимается как простое отсутствие добра, а тем самым (на сущностном уровне) как противоположность благу, и равнозначность эквиполентности в языческом противопоставлении добро – зло, которое устанавливает равноценность добра и зла (как известно, это понимание символов долго обеспечивало в славянской среде существование манихейской ереси – богомильство и пр.).

Совмещение объемов понятия при нерелевантности содержания понятия давало возможность для дальнейшего развития символа и его укоренения в славянской ментальности. Происходило это на основе метонимических переносов, обслуживавших именно предметное значение слова, а непосредственным результатом стало – разрушение семантического синкретизма имени и создание слов «широкого» значения, что мы уже обсудили в предыдущей главе. Стал возможен новый синтез, к чему и стремились проводники христианской культуры.

172

Онтологически семантика троичного соотношения вещи – идеи – знака коренится в трехмерном пространстве существования и символически представлена в образе Троицы. Семантический треугольник известен, но не раскрыт как структурирующий принцип. Задача состояла в последовательном познании элементов-ипостасей диалектической триады и отношений между ними.

Сложность заключалась в том, что общим принципом познания оставалось языческое попарное сопоставление явлений (эквиполентная оппозиция по равноценным противоположностям: земля – небо, мужское – женское, верх – низ и под., ср.: [Иванов, Топоров 1965]). Мы уже видели на многих примерах, что принцип у-двоения и раз-двоения оставался основным в иссечении объектов из окружающего их пространства. Это был принцип классификации, целиком исходящий из реальности мира и из установки либо на реализм, либо на номинализм. Средневековая гносеология онтологична, познание осуществляется, если можно так выразиться, изнутри «семантического треугольника», из пространства явленной вещности, частью которой человек ощущал и себя самого.

Не с самого начала в преобразовании смысла символов получила свое значение и Троица – основной для христианской культуры принцип наводящего истолкования традиционных для культа символов.

В доказательство троичности как универсальной модели исчисления объектов приводят иногда структуру индоевропейского предложения: субъект-есть-предикат [Бюлер 1993, с. 348 – 350]. Но это не предложение, это формула суждения, т.е. логической операции, как раз и несвойственной средневековому сознанию славян. Древнеславянское предложение не было обязательно трехчленным. На исходную его двоичность указывал и сам Карл Бюлер, приводя латинские примеры типа amo te, amas me. То же и в славянском языке. Исследователей поражает факт опущения связки в самых неожиданных случаях, например, в таких переводах с греческого (в котором связка представлена):

се Мати твоя;

се рабъ Господень;

имя ему Никодимъ и пр.

[Груздева 1976].

В разговорной речи часто опускается подлежащее (хочю на вы ити), а распространенность разного рода безличных предложений достаточно хорошо известна и до сих пор остается не объясненной убедительно.

Двоичная структура высказывания как-то связана с эквиполентностью – с оппозицией четких и цельных противоположностей материально «вещного» характера. Категория двойственного числа буквально простегивала все грамматические формы, создавая нацеленность на обязательно попарное восприятие идеальных и реальных сущностей. Дуализм сознания поддерживался системой пространственной ориентации, создавая своеобразную духовную атмосферу, в которой и еретическое двоеверие не казалось преступным. Об устойчивости бинарных противопоставлений в Древней Руси свидетельствуют многие факты, обнаруженные и описанные О.Ф. Жолобовым [1993; 1998].

Как известно, основным символом Древней Руси являлась София – Премудрость Божия; в качестве духовного символа Троица заменила Софию только в момент становления собственно русской государственности (тексты Епифания Премудрого, Троица Андрея Рублева, храм во имя Троицы Сергия Радонежского). Постоянное «уклонение в ересь», от Троицы в сторону Софии, сохранилось в качестве родового признака русского самосознания, а значит, и философствования: софийность, софиология, четвертая ипостась С.Н. Булгакова и пр. Это не только традиция постоянного возвращения мыслью к истокам. Интуитивное движение мысли наших философов понятно и с точки зрения концепции Логоса. Л.П. Карсавин видел особую знаменательность в том, что на Западе ипостаси преимущественно называются лицами (абсолютное обоснование личности в триединстве измерений), тогда как православная традиция имеет в виду духовные сущности образов.

Семантическая идеальность «треугольника» стремится к диалектической противоречивости концептуального «квадрата»: онтология трех воплощается в четырех как в гносеологическом подобии троичности сущего;

трие ми суть невозможная уразумѣти, четвертаго не вѣмь

– эти слова древнерусского книжника отражают ужас перед непостижимостью данного символа. Онтологически Троица дана изначально, но в процессе познания задан алгоритм постижения сущности путем перебора ее ипостасей: посредством чувственного образа данный символ необходимо истолковать понятно, т.е. в понятии.

«Библейские образы – это ведь только величайшие обобщения фактов, до какого могла додуматься история и философия»,

– писал В.В. Розанов, и это так, поскольку библейские обобщения есть обобщения в образе. Античная мысль в зрелости своей философии пропустила их через понятие, так что к эпохе Средневековья также и Троица предстала как сверхобобщенное образное понятие, как символ, принятый на соборе 381 г. в качестве Никео-Цареградского догмата. Пройдя полный круг в накоплении своих содержательных форм, концепт обрел неповторимую формулу и предстал как системообразующий, наводящий на смысл сущего и структурирующий любые формы познания принцип.

173

Герменевтические исследования показывают, что смысл «семантического комплекса» София восходит к неоплатонической идее (Прокл) о том, что основное свойство Σοφια есть имманентность бытию, ее рефлексивность, т.е. обращенность на самое себя – способность мыслить самое себя

«вечным возвращением к самому себе»

[Топоров 1980, с. 156].

Такова семантическая мотивировка Софии, выявленная на основе позднейшего развития смысла слова в различных философских учениях (платонизм – неоплатонизм – христианская софиология). Предположительно, исходное значение индоевропейского корня слова связано с обозначением глаза (зрачка), так что и София есть ‘прозрение’; это знание через отчуждаемый знак предстает как новое рождение, а в проекции последовательных (метонимически выстроенных) действий это есть

«мудрость > усвоение > обособление > символ»

[там же, с. 160].

Другими словами, это то, что вне религиозно-философской рефлексии в славянской ментальности полностью соответствовало смыслу «светского»