Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

ЧАСТЬ III.

О-СО-ЗНАНИЕ:

ИСТОРИЯ КОНЦЕПТА

Да, русская старина нам дорога, дороже, чем думают иные. Мы стараемся понять ее ясно и просто; мы не превращаем ее в систему, не втягиваем в полемику; мы ее любим не фантастически вычурною старческою любовью: мы изучаем ее в живой связи с действительностью, с нашим настоящим и нашим будущим, которое совсем не так оторвано от нашего прошедшего, как опять-таки думают иные.

Иван Тургенев

Глава первая

1. Аристотелизм эпохи раннего Средневековья

Может, пожалуй, показаться странным, что существуют такие люди, которые отождествляют все содержание мысли со словом. На самом деле есть период, когда человек не только не отделяет слова от мысли, но даже не отделяет слова от вещи.

Александр Потебня

177

Представляя типологически возможные осмысления троесущностного начала на примере семантического треугольника, мы можем столь же схематически (т.е. наглядно) показать развитие идеи слова – в его отношении к предмету и понятию о предмете. Вершины треугольника символизируют вещь, понятие о вещи и слово-термин, а стороны треугольника условно соединяют их друг с другом логическими отношениями. Ретроспективный анализ этих компонентов и их взаимных связей позволяет представить историческое развитие вербально выраженного сознания в направлении к нашему времени.

Древнерусское восприятие обозначенных отношений изложено в «эстетическом кодексе Средневековья» (по словам Д.С. Лихачева) – в «Шестодневе» Иоанна, экзарха Болгарского (между 910 и 917 гг.). На Руси этот текст неоднократно переписывался и служил образцом философствования и терминотворчества [Колесов 1982а; Бычков 1987]. Принципы аристотелизма, лежащие в основе этого, во многом компилятивного, текста, критически пересмотрены Иоанном под углом зрения отцов Церкви, главным образом в соответствии с основным источником изложения – трудами Иоанна Дамаскина (подробное изложение «Шестоднева» см.: [Георгиев 1962, с. 202 – 271; Благоева-Чолова 1988]).

Аристотелизм Иоанна Экзарха обусловлен обучением в Магнаурском университете в Византии (его закончил и покровитель Иоанна, почитатель Аристотеля князь Симеон). При переложении классических текстов основная цель Иоанна заключалась в представлении не разорванного и претекающего мира, но мира гармонии, осветленного высшим разумом и, следовательно, доступного познанию человека.

В стремлении обрести «источник знания» Иоанн Дамаскин признавал истинным познанием «понятие о том, что есть» [Дамаскин, с. 7], а из шести определений философии самыми важными – первые два: познание предметов и их сущности. В «Диалектике» Иоанна Дамаскина находим знаменитые дихотомии в учении о «звуках» – звуки со значением и звуки без значений: философия занимается только «звуком определенным, раздельным, всеобщим» (с. 16), т.е. родовым, а не видовым («род прежде видов», с. 24), в последовательности: род – вид – различие – собственное – случайное (с. 10). Такова эта логика, пропитанная риторикой: категории Аристотеля просматриваются через слово (предмет риторики) и через смысл, или идею (предмет логики).

Необходимо добавить, что средневековая схоластика вообще имела дело с «понятийным образом», т.е. с символом, который одновременно представлен как символ предметный (вещный, телесный), философский (вербальный) и даже «моральный» (идейный). При этом «каждая вещь мыслилась как имеющая единственный концептуальный образ, отображающий ее сущность», т.е. «вечный образец, пребывающий в мышлении» [История философии 1995, с. 314].

«Всякое значение рассматривается не просто с точки зрения его содержания, а в неразрывной связи со словесной формой. Внимание одновременно обращено и на значение, и на слово»,

так что и

«значение слова есть не что иное, как особого рода идеальный объект»

[там же, с. 322].

Таково понимание словесного знака в момент, когда им начинает интересоваться славянская наука: слово есть и знак, и отношение к идее. Подобное понимание проблемы, как кажется, не совпадает с точкой зрения С.С. Аверинцева, согласно которой,

«с Платоном русская культура встретилась, и не раз… Но встреча с Аристотелем так и не произошла»

[Аверинцев 1996, с. 328].

Опосредованно, через переведенные в Болгарии тексты, – произошла.

Отношения между различными компонентами логоса (вершины воображаемого треугольника) в «Шестодневе» рассмотрены с позиции вещи, причем к «вещи» может быть отнесен и сам субъект познания, с присущим ему набором чувств – одновременно и как органов чувств, и как функций этих органов (типичное для Средневековья метонимическое смещение в значениях). Субъект-объектные отношения определяются однозначно с помощью все того же общего глагольного корня: субъект – это чувь, а объект – это чувьна. Референт (т.е. вещь в синкретизме субъекта-объекта) определяет установку на обозначающее его слово, т.е. на представление о предмете, которое выражено в собственном его имени. Имя понимается как один из самых существенных признаков вещи, лишь посредством данного признака и возможно отчуждение вещи от субъекта, только слово их разводит. Понятие оформляется в суждении (движение мысли от предложения к слову – отсюда важность конкретного контекста).

С этой точки зрения и слово, и понятие (а точнее, и имя и представление о вещи) в познании даны как равноценные и почти равнозначные ипостаси самой вещи. Представление (= понятию) о вещи только в некоторых обстоятельствах может такую вещь заменять, как бы «истекая из» самой вещи, тогда как имя, в свою очередь являясь всего лишь заменой представлению, все же отличается от представления: имя эксплицировано во времени, а представление в пространстве. Подобное понимание связи вещи – представления – имени диктует особо уважительное отношение к слову и к тексту, которые в этом случае воспринимаются как воплощение вечного и неизменного логоса во временнóй текучести зримого мира. Слово и текст – феномены логоса, но смысл познания неизменен: заключается он в утверждении логоса. В отличие от неоплатоников (и прежде всего, в отличие от авторитетных для позднего Средневековья текстов Ареопагитик) и в споре с Платоном Иоанн Экзарх ищет возможности познания трансцендентального [Благоева-Чолова 1988, с. 277].

Заимствованное через язык-посредник, такое понимание слова во многом сближается с идеями средневекового номинализма, также основанными на утверждении вторичности представления-понятия (post re – после вещи). Если на триипостасность логоса взглянуть с позиции вещи, то ее противоположности, слово и понятие, действительно предстанут как равнозначные в отношении к самой вещи. По-видимому, средневековые мистики именно в таком ракурсе и видели умопостигаемый (мыслимый) семантический треугольник, интерпретируя его христианскую модель, т.е. представляя вещь как образ (Бог Сын) всемирного Разума (Бог Отец, т.е. идея), воплощенный в слове (Бог Дух Святой), которое «умирает в разуме, оплодотворяя его знанием» – эти слова Мейстера Экхарта часто повторяли русские философы Серебряного века. Повторим их и мы, проницая за ними зашифрованный смысл концептуальных