Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

в такой последовательности. Еще в пятидесятые годы Д.С. Лихачев заметил зависимость характера текста и принципов его сложения от жанров литературы, что позже (1976) Св. Матхаузерова определила как зависимость от стилей; в недавнее время И.П. Смирнов (1991) высказался о зависимости текста от составляющих его мыслей (в наших терминах – идей). Это все та же последовательность в смене маркированных сознанием компонентов семантического треугольника, соответственно вещь – слово – идея (= жанр – стиль – мысль), которая уже отмечена нами на других примерах. Медиевисты подходят к расшифровке сущностной характеристики древнего текста согласно той же логике, по которой эта последовательность и развивалась. Каждый последующий этап развертывания «снят» с предыдущего, без которого он не смог бы ни состояться, ни быть осознанным.

Таким образом, и «развертывание» нашего семантического треугольника происходило по своим особым траекториям. Это не простое разворачивание на 90°, но и выявление каждый раз нового «угла зрения», и удлинение прежде суженной «стороны» треугольника. Одновременно это и изменение точки зрения на все сопутствующие движению «вещи» явления, включая слово (лексему) и текст.

180

В конце XIV в. происходит изменение точки зрения на соотношение вещи, представления и слова: внимание перемещается с вещи на слово. Связано это с распространением идей исихазма и многими событиями русской жизни (в частности, со становлением русской государственности после Куликовской битвы 1380 г.), и вообще с влиянием неоплатонических идей, впервые для восточных славян в целостном виде и системно представленных в славянском переводе Ареопагитик (1384 г., Афон). Поскольку это изменило весь круг жизненно важных установок средневекового человека, эту смену культурных парадигм рассмотрим особо (п. 194 и сл.).

С вершины слова и сама вещь, и представление о ней стали восприниматься как равноценные, хотя и не равнозначные во всех отношениях. Они сосуществуют, одинаково реально представленные сущностно, но в различных ситуациях явления могут заменять друг друга; в этом и заключается их равноценность. Такова позиция средневекового реализма (эссенциализма), которая с XV в. становится ведущей идеей и русского сознания, и русского философствования о слове. Именно реализм, а не номинализм, в средневековом их понимании, пронизывает все стороны культурной жизни русского общества и русского человека, в конечном счете кристаллизуясь в виде русского духа или русской идеи. Такова и классическая русская литература с ее устремлением к раскрытию и воплощению идеальных черт характера (символический реализм, как называл такую литературу Н.А. Бердяев), с ее ориентацией на идею и на идеал жизни, а не на бытовые и житейские подробности житья-бытья или физиологических отправлений «живота» (натурализм).

На рубеже XІV – XV вв. изменяется не только функциональная ценность каждого из компонентов логоса, они и сами качественно преобразуются. Следует подчеркнуть это обстоятельство, хронологически разграничивая сущностные характеристики триипостасного логоса в различные моменты его воплощения в русской культурной парадигме:

Рис.

Древнерусский период:

Δ: имя (= миф) – представление – вещь

Старорусский период:

Δ: знамя (= символ) – образ – предмет

Графически представленное восхождение в отвлеченность сущего приводило к появлению «второго мира» явленных «вещей»: мыслимых, а не вещных.

Происходило постепенное, но последовательное отчуждение имени от вещи; в отвлеченном знании это уже не имя собственное, а знамя чего-то (знаменует нечто, а не именует что-то), как и вещь уже изменилась, представая уже не конкретной вещью в многообразии признаков, но отвлеченным предметом вообще [Колесов 1976; 1985].

Слово-миф и слово-символ противопоставлены как простая формульная «речь» и как свободный, извлеченный из контекста «знак». В древнерусском сознании, еще не освободившемся от давления мифологических схем, каждая конкретная вещь представлена в последовательном развертывании речи, в дискурсе, аналитически: синкретически свернутый смысл логоса неуклонно разворачивается в повествовании мифа (μυθος – речь). Тем самым древнерусская культура была, можно сказать, обречена на постоянное воссоздание и воспроизведение литературных текстов одного и того же смысла, поскольку это была основная – единственная – форма духовной организации культурной парадигмы: только в развитии и обновлении Текста могло раскрываться таинственное свечение слова-логоса.

Но точно так же и взаимоотношение «слова» как явления и логоса как его сущности было предопределено всей логикой преобразования сакральных текстов, поскольку материальный знак обозначается славянским словом слово, которым переведен греческий термин λογος. Напротив, в старорусском ментальном пространстве миф заменяется свернутым знаком, т.е. культурно обработанным мифом – символом. Параллельно этому как исходная точка размышления и рефлексии о логосе предстает теперь не конкретная вещь, а ее отвлеченный образ, и теория образа становится главной в творческих размышлениях этой эпохи: «образ души» у Нила Сорского, художественный образ в стиле «плетения словес» у Епифания Премудрого, символические образы в творчестве Андрея Рублева и т.п. [Бычков 1973; 1995; Колесов 1989, с. 188 – 215; Китч 1976]. Вещная конкретность реального мира сменяется отвлеченно-образным его подобием. В древнерусском представлении мир воспринимался по подобию идеи, теперь же идея в виде образа становится подобием мира. Мир удваивается, представая еще и в виде культурной среды, которая сразу же потребовала своего особого – культурного языка; он и возникает в форме русского литературного языка [Успенский 1988; Колесов 1986; 1989].

181

Уточняя качественное своеобразие происходивших изменений – в осознании слова как носителя необходимой для познания информации – мы должны учесть и возможное различие в терминах, а также в их понимании.

Слово в древнерусскую эпоху, до XIV в., – это развернутая на текст и постоянно расширяющая свои пределы речь (μυθος). Слово в этом представлении есть одновременно и лексема, и сочетание слов, и суждение, и высказывание, и речь, и текст, и даже литературный жанр, развернутый к слушателю. Речевое пространство структурировано метонимически, в основных своих проявлениях предстает как ряд синекдох: часть и целое, род и вид, объем понятия и его функция (денотат) и т.п. Таков «матрешечный тип» подобных номинаций, согласно которым происходит постоянное вкладывание частей в их целое или определение целого по составляющим это целое частям. Таким образом строят свои умозаключения и Иоанн Экзарх, и все его славянские последователи. Таков вообще ведущий принцип организации всякого древнерусского текста. Слово-имя порождает слово-речь, способное, в свою очередь, организовать слово-текст.

Метонимически организованное мышление образует первую по времени иерархию ряда, т.е. иерархию смежности, иерархию рядоположенных слов-имен или равноценных им вещей. Подобная иерархия механистична, хотя и помогает сознанию, блуждающему в исчезающем мире явлений (вещей), выявить и обозначить сходства, пока еще не особенно интересуясь различиями между известными вещами или известными классами предметов. Самое важное для такого восприятия – это выделить признаки, которые предстают наглядно в конкретном соположении цельных