Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

178

Номиналистическая установка раннего Средневековья, исходящая из «вещи», опирается на идеологию новообращенных христиан, сохраняющих в своей философии языческие представления о единстве природы и цельности мира. Богомильство болгар вполне разделяется и восточными славянами. Их духовный дуализм вполне понятен, а новозаветное христианство входит в дополнительное распределение к исконному язычеству. «Жизнерадостное христианство» раннесредневековой Руси (по выражению Н.К. Никольского) есть религиозное рвение примирить представление о Создателе, сотворившем тварный мир (Природу), с идеей Творца, постоянно, через свою тварь, воссоздающего свое творение (Культуру). Деятельностный характер подобных воззрений и был направлен на «вещь», а взгляд на компоненты семантического треугольника «со стороны вещи» – это результат слияния с вещью (совмещенность субъект-объектных отношений, которая отражается и в грамматических категориях переходности, возвратности и залога). В словах Кирилла Туровского (XII в.):

«Въ житейскыхъ вещехъ тружаються человѣци»

– отражение такого взгляда на вещь.

Вещь – важная философская категория этой идеологии. Само слово приходит к нам из Восточной Болгарии и усилиями книжников Киево-Печерского монастыря укореняется в восточнославянской традиции (обоснование и доказательства см.: [Колесов 1976; 1985; 1987]).

Записывая в нижнем правом углу треугольника слово вещь, мы тем самым выражаем исходный синкретизм всех тех представлений о вещи, которые были присущи эпохе первоначального славянского христианства. Вещь – нерасчлененное в сознании, но в каждый данный момент способное актуализировать один из своих смыслов представление, которое выражает всю последовательность действия:

‘замысленное в идее’ > ‘высказанное в слове’ > ‘исполненное в деле’ > ‘представленное как результат в артефакте – в завершающей вещи’.

Такова вообще исходная точка языческого восприятия деятельного усилия в отношении к природному миру, и весь вопрос заключается только в том, откуда исходит идея и во что облекается слово – в свою очередь столь же синкретичное по существу представление, т.е. выраженные в словах мысль и слово.

Собственно говоря, «исхождение из вещи» не нуждается ни в идее, ни в слове, потому что и мысль и слово уже представлены как компоненты самой вещи, они в ней содержатся как исходный пункт движения деятельностного начала. Наша аналитическая мысль не может представить себе подобной автономности каждой категории, существующей независимо от других категорий, от тех же «слово» и «мысль», но слово входит в оппозицию к рѣчь, а мысль к дума, и в этих последних никакой «вещи» уже нет места. Накладывая на представления X – XІV вв. схему семантического треугольника, мы создаем иллюзию равенства эпох – просто для того, чтобы иметь возможность сравнивать эти эпохи и в результатах предварительной редукции осознать специфические черты каждой из них.

Но действительный ответ подсказывает нам средневековая икона: изображенные на иконе «вещи» не соотнесены друг с другом, каждая из них существует сама по себе в окружении собственных, к ним относящихся предметов и частей. Они – действительные «вещи», а не угодные нам связи и отношения между ними, соединяемые нашей точкой зрения на них.

Историческое движение мысли и заключается в том, что сознание выстраивает иерархию вещей, включая их в известную перспективу, которая согласована с точкой зрения наблюдателя – того самого феноменологического наблюдателя, роль которого мы сейчас исполняем. И только подчиненное единой точке зрения, в слове конкретного высказывания исчезает множество предикативных центров, все получает ясную последовательность выражения, согласующую последовательность мысли в логической иерархии языковых средств.

Такова современная точка зрения – точка зрения искушенного в знаниях человека, подчиняющего реальный мир своей интеллектуальной схеме. Не так в древности. Ориентация на вещь есть установка на всеобщую форму бытия, установка, сама по себе достаточная для всякой операции действием. Но она же внутренне замкнута, она не развивается, она статична. Это классицизм во всех его проявлениях. Новое здесь невозможно, само действие механистично, движение всегда замедленно: традиции подавляют все, и время течет по кругу, не ускоряя жизни. Основательность вещи заглушает слово и замедляет мысль. И в этом причина всех дальнейших преобразований, которые мы можем описать, опираясь на известные исторические факты и тексты.

179

Факт первый. Иоанн Экзарх Болгарский в начале X в. компилирует «Шестоднев» и «Богословие» с их установкой на описание вещи. «Шестоднев» описывает акт творения всякой «вещи», а «Богословие» дает ключ к аналитической процедуре выявления составных «стихий» (см. п. 183). Вещь в этих текстах одновременно и слово, и мысль, и только в конце XIV в. у славян появляются первые грамматики, т.е. учение о слове (грамматика «Осмих частех слова» также приписывается перу Иоанна Дамаскина, которого компилирует Иоанн Экзарх: теперь уже осознается некая связь между «Шестодневом» – «Богословием» и «Грамматикой»). Еще не увязанные в общую научную схему, слово-знак, божественная идея и вещный мир изучаются независимо друг от друга. Но лишь в конце XVI в. переводятся первые книги по логике как учению о мысли. И «Логика» уже не приписывается ни Дамаскину, ни Иоанну Экзарху, как это было с «Грамматикой», «Богословием» и «Диалектикой»; наоборот, «Логика» объявляется книгой еретической, ненужной, вредной. Последовательное выделение «слова» и «мысли» (идеи) из «вещи» растянулось на несколько веков не очень простой и не прямолинейной в развитии культурной жизни восточных славян.

Факт второй. Изменялся и смысл соответствующих слов, происходила их семантическая транспозиция.

«Вещь» сначала утрачивала значение ‘изреченное’, происходило перераспределение смыслов слов, одинаково важных: замысел и изречение – за словом слово, исполнение и предметный результат – за словом вещь. С этого момента внимание переносится на термин слово, которое в свою очередь транспонируется в окружении своего ряда понятий и образов (глаголъ, рѣчь и т.п.), например, слово на слуху, услышано, а рѣчь – сказана, изречена: молчание раннего Средневековья в эпоху Средневековья зрелого (с XV в.) сменяется монологом – сказано и услышано, но еще не понято (ср.: искати слово – ‘выразить мысль’). И только в Новое время мы можем уже проследить развитие идеи («мысли») от представления через образ к понятию.

Таким образом, под давлением «соседних (по смежности) вещей» происходило как бы вытягивание сущностных признаков самой «вещи», вытягивание точки в линию, обогащаемую все новыми «точками»-признаками при ее движении. Специализация по родам деятельности, по-видимому, способствовала данному процессу осознания уровней семантического треугольника. Пока один и тот же человек задумывал план действий, проговаривал его, затем исполнял и, наконец, достигал конечного результата своей деятельности, – достаточно было одного термина: синкреты вещь. Увеличение числа участников деятельности в разное время приводило к различным качествам как самого действия, так и его результатов.

Факт третий – это результат научной рефлексии над двумя первыми – эмпирическими – фактами. Историки древнерусской литературы показали смену ведущих принципов сложения текстов, и