Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

на фоне соседних двух, а отвлеченный смысл нового – среднего – возникает из контраста между двумя остальными и исходя из всей системы соответствий. Идея отвлеченного есть порождение всей семантической системы, а не формируется в границах конкретного слова. Важно отметить, что тернарность всякого классификационного членения была, по-видимому, основным философским и эстетическим законом Средневековья. Даже в изложении грамматических категорий средневековые грамматики используют этот принцип, распределяя мужской – средний – женский род имен или имя – причастие – глагол и т.п. между указанными тремя компонентами раз навсегда заданной логической схемы, исполнявшей роль культурной парадигмы [Калайдович 1824, с. 206 – 207; Колесов 1991а, с. 213 – 214].

186

Такой была попытка вырваться из экви-полентности, равно-значности рядоположенных видов, взлететь над ними, устремляясь в сторону гиперонима. Двойное семантическое отражение возможно лишь при двойном натяжении формы: третья как значимая осознается на фоне родственных двух. Форма формует смысл, поскольку, по определению, форма есть идеальная сущность вещи. Мало сказать, что происходило все это в текстовой формуле, т.е. определялось стилистически, но даже и в своего рода семантической парадигме отношений каждый вид (животъ – житие или годъ – лѣто и пр.) соотносится и с низшим видом и с высшим родом. Система взаимных символических значений еще не создает здесь гиперонимов, поскольку воссоздание родового (жизнь) на фоне и в связи с видовыми (животъ и житие) не строится на логических основаниях само по себе, но снимается со всей иерархии отношений и становится sui generis понятием, возникающим в точке сопряжения видов (обеспечивает это предпонятие содержанием) с родовыми значениями (дает ему необходимый объем). Вечная жизнь – не понятие и не образ, а символ: представление идеи, которая возникает на основе столкновения реальности «годного живота» и «(все)летнего жития», настоящего на фоне прошлого, отчего и сама «вещь» – точка зрения – становится всего лишь представлением о предмете. За номиналистом проглядывает реалист. Специфика триад Иоанна в том, что в его сопоставлениях «третий лишний» еще не создает родового значения, но только намекает на его возможность. Это просто тип, представленный как идея: реальное (животъ) на фоне типичного (житие) рождает идеальное (жизнь), которое и выступает в качестве символа. Идеальное дано как отвлеченное или, наоборот, отвлеченное осознается как идеальное. Так создается искомая гармония мира видимого – согласно принципу, заданному логосом.

Смысл всей модели в том, что впоследствии она распространится на многие другие «вещи», способствуя их обозначению. Родовое всегда больше по объему, чем видовое, но меньше по содержанию, хотя знать то и другое – это одно и то же; в зазоре между объемом понятия и его содержанием возникает разрыв в обязательной зависимости десигната от изменений денотата. Являясь автономными компонентами понятия, друг с другом они не связаны и в сознании, и материализуются в различных словесных знаках. В сущности, подобная материализация свойств понятия есть разведение объема и содержания по разным их проявлениям (знамя знаменует объемы, но знаменье обозначает содержание) и составляет то, что именуют обычно средневековым символом. Их принадлежность к символам заключается в том, что предполагаемые объем и содержание понятия разведены, представлены самостоятельными и, формально являя образ вещи и саму «вещь», замещают друг друга в определенных контекстах.

Сравним это с более поздними преобразованиями триад. Третьим лишним, разбившим старую редупликацию стыдъ и срамъ, стала калька съвѣсть:

Рис. Λ: стыдъ – съ-вѣс-ть – срамъ

В наше время подобную роль исполняет заимствование, ср. известный пример со словом дефект, которое стало родовым по отношению к обозначениям частных случаев: изъян, недостаток, пробел, недоработка и пр. Между тем, что было у Иоанна, и тем, что предстает в Новое время, много существенных различий. «Третий лишний» у Иоанна есть символ, который создает представление о сущем (например, представление о вечной жизни) на основании реального его подобия (это угодное житие) и действительного явления (сего-летний животъ). Символ – соединяет и единит прежде разведенное; гипероним в более поздних триадах обобщает смысл равноценных и уже соединенных гипонимов (стыд и срам, стыд да срам), тем самым уничтожая скрытые в них символические значения.

3. Древнерусская точка зрения: от вещи к слову

Правильно определить вещь – значит почти разгадать ее природу. В этом схоластики были правы. Трудность – и немалая – в том, чтобы найти правильное определение.

Георгий Федотов

187

Древнерусская точка зрения именно такова: она исходит от вещи – с тем, чтобы определить сущность, т.е. через слово представить себе самые важные признаки этой вещи. Вспомним, что точка зрения от вещи ориентирована на предметное значение, а в таком случае сущностные признаки самого предмета оказываются от вещи отчужденными. Именно их и следует определить, следовательно – сделать определенными.

Уже Иоанн Экзарх полагал, что из двух способностей души – ума и чувства – ум выше, ибо ум – «словесная сила души». Из двух способов познания – чувством и размыслом (размышлением) – второй лучше, именно потому, что он способен вы-раз-ить сущее. Ум – этот «диктатор», по выражению Климента Смолятича, русского писателя XII в., – предстает как средство образного восприятия, поскольку ум противопоставлен размыслу. «Все известно», – заявляет Иоанн, а следовательно, и размысл не составляет главной силы души, ум выше, ведь он сумеет во-образ-ить сущее.

Кирилл Туровский уже во второй половине XII в. процесс познания представляет так: исходя от чувств путем «осязания» мы достигаем момента «видения», что с помощью веры в свою очередь создает иллюзию знания, ведущую непосредственно к познанию Бога, поскольку познание Бога и есть познание сущностей. Сам термин познати весьма конкретен по смыслу: познать – это значит вступить в интимную связь с объектом, и символ знания – это рождение нового.

Осязай – познавай – веруй

[Мильков 1986, с. 37 – 38].

Символичность средневекового знания основана именно на этом отраженном третьем, которое мы только что видели в триадах Иоанна. Видение живота создает впечатление, будто и житие постигнуто – потому что, в свою очередь, житие понимается через сущностный признак жизни. Жизнь – это то, к чему устремлены все силы, и чем отвлеченнее образ ее, тем реальней она сама. Надежность этой реконструкции подтверждается анализом символов у самого Кирилла [Колесов 1993]. Символический смысл имени конкретного значения опирается у него на прямое значение слова (см. уже сказанное о символах зверь, звезда, глубина; то же у символов бес, вещь, власть, глава, гнев и др.). Образность текста Кирилла состоит