Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

«слово есть количество»

(т. 2, 62 – 63),

оно длится в звучании,

«слово что-то обозначает, и притом что-то одно»

(т. 1, 127),

не может быть много значений у слова, поскольку это затруднит общение. Так как при разговоре невозможно носить сами вещи, то

«вместо вещей мы пользуемся как знаками их именами»,

в результате возникает убеждение, будто

«то, что происходит с именами, происходит и с вещами»,

но это неверно:

«число имен и слов ограничено, а количество вещей неограничено»

(т. 2, 536).

Одно и то же слово неизбежно обозначает многое, т.е. служит знаком многих вещей, тогда как «значение» у него – одно. Вместе с тем идея вещи и сама вещь только имя имеют общее (т. 1, 87; то же т. 2, 53), но в остальном различаются. Имена же

«имеют значение в силу соглашения, ведь от природы нет никакого имени. А <возникает имя>, когда становится знаком»,

и тем отличается от глагола, который

«всегда есть знак для сказанного об ином»

(т. 2, 94),

причем сказанного «с признаком времени», тогда как

«имя есть звук сложный, значащий без <признака> времени и такой, части которого сами по себе незначащи»

(т. 4, 668).

Поэтому имя – знак сущности, он неизменен и предстает перед нами как суть бытия каждой вещи и первая ее сущность.

Поскольку понятия о понятии у Аристотеля также еще нет [Попович 1979, с. 66, 76], или, точнее, ассоциируется у него с понятием ‘множество’ (λογος – ‘слово’, ‘понятие’, ‘множество’), то форма, заменяя идею, предстает как вещь. Конец возвратился к началу, а основное сопряглось с главным.

Раннее Средневековье своим обращением к Аристотелю совершило важный скачок к новому качеству мышления. Вербальная культура сложилась, и Слово предстало как данное, с помощью которого стало возможным внимательно вглядеться в соотношение идеи с вещью: перед зрелым Средневековьем встала новая проблема, разрешить которую можно было лишь с позиции самого Слова. Номинализм сменяется реализмом.

193

Таким образом, Аристотель исходит из вещи (это основная единица его онтологии [История философии 1995, с. 323]) и понимает вещь как целое, которое способно порождать категории; каждая вещь имеет причину и конечную причину (цель), а изменчивость вещи предполагает неизменным Бытие; потенции вещи осуществляются в действии, поскольку только изменение знает различия, а для Аристотеля сущность, или

«чтойность вещи и вещь тождественны по своему факту и различны по смыслу»

[Лосев 1975, с. 118].

Патрик Серио заметил, что Аристотель амбивалентен, он «работает в двух направлениях» от одной и той же точки: от субъекта речи (т.е. в риторической традиции со словом) и одновременно от его мысли (т.е. в логической традиции с идеей):

«все происходит так, как если бы действительность сама говорила о себе»

[Серио 1993, с. 39].

Это очень точное определение позиции философа. Подтверждая номиналистическое исхождение Стагирита «от вещи», подобная амбивалентность точки зрения связывает мысль и субъект метонимической связью синекдохи (часть – целое), позволяя производить редукции в обратном направлении: от идеи к мысли и от мысли к субъекту. Другими словами, категориальное мышление направлено одновременно и на слово, и на идею, связывает словесный знак содержательным отношением (интенсионалом, содержанием понятия). Отсюда столь важное значение, придаваемое риторике и риторическим приемам убеждения слушателя, которые заимствовал и Иоанн Экзарх ([Легрейд 1965]; любопытно, что у Иоанна автор не находит ни одной метафоры (кроме двух заимствованных из греческих текстов и одной представленной ошибочно, см. с. 36, 54, 69, 73); зато метонимических смещений смысла в текстах Иоанна множество).

Поучительно также замечание А.Ф. Лосева о том, что один и тот же термин ειδος у Платона переводят как «идея», а у Аристотеля как «форма», так что всякий профан сразу же начинает толковать о различных точках зрения на идею [Лосев 1975, с. 43; ср. также с. 139]; в VI томе своего труда и сам Лосев становится таким «профаном». Между тем и Иоанн Экзарх вслед за Аристотелем полагал, что формы возникают одновременно с материей [Георгиев 1980, с. 24], и именно форма порождает идею:

«формой я называю суть бытия каждой вещи и ее первую сущность»

[Аристотель т. 1, с. 198].

Глава вторая

1. Новая точка зрения: взгляд со стороны слова

Узрение мысли есть необходимо и рождение слова… Познание есть именование.

Сергей Булгаков

194

Все решительно изменяется в связи с перенесением исследовательского (познавательного) внимания с «вещи» на «слово», предстающее средоточием сущего и знанием о сущем. Многие тонкости того духовного и интеллектуального переворота, который совершился после подключения к «русской ментальности» многих идей неоплатонических Ареопагитик, остаются за скобками нашего осмысления и того времени, и непосредственных результатов развития культурных (прежде всего этических и психологических) отношений, заложенных в момент сложения великорусского народа, которые со временем смогли привести к преобразованию основных представлений о ценностях, смыслах и достоинстве человека. Если серьезно говорить о различии между древнерусским и собственно русским (великорусским), такое различие коренится именно в идеологических формах нового типа ментальности, с этого времени осознанной как духовность.

Для понимания культурного преобразования, не сразу замеченного современниками, важно уяснить, как представляли его в XV в. люди, впервые взглянувшие со стороны слова на соотношение вещи и понятия о ней.

Неоплатоническое толкование Троичности как Разума – Образа его – и Слова, которое, «умирая в разуме», приводит последнего к постижению самого себя, в «Троице» Андрея Рублева (1411) находит необычное воплощение. В центре изображения по-прежнему находится Бог Сын (т.е. «образ» Бога Отца), но в круге – символе вечности – уже в силу самой композиции именно Сын оказывается над двумя другими ипостасями Единого, а перетекающие в незаметных градациях композиционные элементы изображения, что мерцают красками хитонов, перевязей, украшений и т.п., как бы нейтрализуют различие ликов, и нейтрализуют опять-таки в срединной фигуре Сына-«образа», лаконично, но выразительно выдвигая Его ипостась (= сущность Логоса) в центр внимания.

Если под Разумом символически понимать ту сторону семантического треугольника, которая идет от «вещи» (= вещество физиков, референт лингвистов и пр.), а под «Словом» – сторону, идущую от слова-знака (= информация физиков, знак лингвистов и пр.), то в точке пересечения этих двух сторон как раз и образуется (преобразуясь в преображенном) то, что в