Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

«Зло не происходит от блага. Если же происходит от блага, то оно не есть зло»

[Ареопагит 1969, с. 614],

поскольку

«благо, будучи благим по существу, самим своим существованием распространяет благость на все существующее»

[там же, с. 613].

Вечность и законченность блага как идеального круга отсветом ложится на зло, его само замыкая в круг. Маркировано благо. Круг не разбит, он по-прежнему идеал и норма, но и реальность вектора уже признается, ведь благо исходит от Бога, который в центре и источает благость. Категориальные признаки ставятся в связь с концептом [благо] и также определяются ею:

«Благое – первопричина и начало всего на земле и небе»

[там же, с. 614].

В частности, благо в этих представлениях – не цель (как для Аристотеля), а причина, следовательно, и причинно-следственные отношения определяются той же моделью круга. Такая модель, близкая пониманию недавних язычников, еще твердых в вере отцов, может объяснить нам многие нравственные и эстетические категории русского Средневековья.

Общий принцип символизирующего типа мышления в границах представленной модели позволяет углядеть синтактику многих понятий, которые даны еще в образных представлениях. В бытовом сознании Средневековья грех, вина и вещь предстают как будто синонимами, хотя на самом деле уже с XIII в. (постановления Владимирского Собора 1274 г.) философски осознается их иерархия в отношении к общей категории зло:

Рис.: грѣхъ ↔ вещь ↔ вина

Семантическое наполнение ключевых слов культуры определяется не только значением самих слов и не одними лишь системными отношениями между такими словами, но и идеологической заданностью «идеи». Взаимные переходы смыслов определяют углубление в признак, т.е. уже в содержание «понятия», а не в его объемы. Это как бы принцип «матрешки», на материи известных слов позволяющий конструировать последовательные градации смыслов, причем как в прямой, так и в обратной перспективе семантических соответствий. Грех проявляется в вещи (деянии, поступке) и тем вызывает вину; но одновременно и причина (вина), отнесенная к вещи, порождает грех. Сужение содержания «понятия» уменьшает различительные признаки в каждом из этих слов. Любое из них одновременно выступает символом в отношении к соседним (через грех осознается вина, но и вина есть причина греха; то же относится и к вещи – многократно воплощающей как вину, так и грех). Семантика слов в сакральном тексте легко сдвигается, и на символическом уровне осуществляется обычное для Средневековья семантическое перераспределение по тернарным связям, с общей устремленностью к гиперонимам. Между прочим, именно в подобных изменениях, за путаницей текстов и смешением форм, незаметных современному взгляду, происходил разрыв прежних семантических отношений на уровне слов и рождался новый язык, ставший результатом переразложения семантических связей в словах самого русского языка, а не его искусственных заменителей. Не на отдельном слове и не на сложной текстовой формуле, а на семантической парадигме изменялась точка зрения как на значения отдельных слов, так и на смысл законченных формул. Что же касается самой парадигмы, она и задана той семиотической моделью, которую мы обсуждаем.

201

В основе классификационных принципов описываемой культурной парадигмы лежат три измерения, которые определены еще апостолом Павлом (Ефес. 3, 18). Единица принимается за точку отсчета (понятие нуля неизвестно), от нее постоянным прибавлением единиц растет «число» (л. 529 и сл.), прежде всего порождая «двоицу»:

всяка бо двоица не начало,

(л. 488),

хотя и она понимается как самостоятельная, отдельная от прочих чисел: в отличие от единицы

двоица – число

(л. 588),

но в отношении ко всем остальным – все-таки не множество. Единому противопоставлено «многая», однако исходная простота единицы проявляется лишь

въ время смотрения

(л. 404),

а в действительности же все пребывает, осуществляясь съмѣснѣ; поэтому и

троичьскую (за) едину глаголю, вкупоблаженую и вкупоблагостную – ниже рещи, ниже разумѣти мощно

(л. 396),

поскольку

паче ума Единьство

(л. 395).

Непроизводность Единицы делает ее совершеннейшей, начальной точкой отсчета (ибо она яко Богъ), и функциональные числа двух противоположных систем измерения – двоица и троица (т.е. языческая и христианская модели числовых мер) – к ней сводятся:

Бога именуют Единым не потому, что он лучше всех, но и ради еже несложно и просто

(л. 512).

Бог – Сущее – может быть описан и в координатах времени, и тогда он есть еже быти сущимъ, ср.:

Богъ… ниже бѣ, ниже будетъ, ниже быстъ, ниже бываеть, ниже быти иметь, паче же – ниже есть: но самъ есть еже быти сущимъ

(л. 517).

– Он есть как суть всего сущего, вне времени, но при этом всегда соотнесен с любой реальностью бытия, включенной в координаты времени. Это символ, вернее, – содержание символа.

Символично и время. В исходной точке все временные ипостаси суть члены «времени»: вѣкъ, лѣто, часъ, время и т.д., поскольку «благость» (Богъ) одновременно олицетворяет все исходные смыслы этих частных временных промежутков; внутренний образ каждого слова, обозначающего время, сохраняется: это время может быть годным (для дела), полезным (для исполнения), вечным, лучшим и т.п., а все эти качества объединены лишь в одном – в сущем благе. Центр блага есть синкретическая точка всех смыслов – символ-образ. Но, расходясь радиально, все эти «части» времени увеличивают временные циклы, раздвигая время в прошлое, обратной перспективой событий. Вѣкъ, например, всегда в прошлом; если имеют в виду будущий век, обязательно уточняют определением: будущие вѣци – их много в модальном пространстве будущего.

Точка есть образ для последующих подобий. В этой расширяющейся вселенной блага за его пределами прошлое смыкается с будущим, а точка центра (та, где само Благо) становится единственной неподвижной точкой, на которой крепится вся модель, «точка» всегда пребывает в «тишине», она стабильна и неподвижна, это вѣкъ и мѣра – полная гармония благости. Однако по мере удаления от нее все более съмѣсно становится не-благом, и это последнее, постоянно уменьшаясь в степенях силы согласно «отъятию», нисходит до отрицательных величин, становится невидным и неощутимым. Другими словами, идеальное исчисление всегда идет сверху, начинаясь от блага, составляющего собою и в себе максимум различительных признаков – Бог-Сущее вбирает в себя всю полноту признаков содержания, в то время как вещный мир есть совокупность объемов; именно Сущее открывает ряд следований, а если бы мы пожелали взглянуть на эту цепь снизу – мы не увидели бы ни одного различительного признака, ни одного качества, словно их и вовсе нет на земле.