Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Зеркальная отраженность сущего в естестве, сущности и явлении косвенным образом утверждает относительность познания. Никогда не ясно, что же именно мы познаем: сущность, естество или логос. Правда в одном, но истина остается за другим. Таковы две функционально равноценные истины средневекового знания, мирская и сакральная, и каждая облекается в собственные словесные формы.

В-третьих, Ареопагитики в философской своей части дали основания для оправдания новых категорий сознания, о которых до Канта еще не подозревали, что они – порождения нашего ума, а до XX в. не догадывались, что они – порождения нашего языка, точнее, логоса. Так, идея незамкнутого времени определенно соотносилась с развивавшимися категориями глагольного вида и времени; различение блага и благого («одно дело – благо, иное – благое») каким-то образом связано с формированием самостоятельной (и формальной) части речи – имени прилагательного; безымянность рода по отношению к виду стала основанием для серии метонимических переносов в языке и осмысления пространственных связей как универсальных (русские философы сводят к пространству все, в том числе и время), и т.д.

В-четвертых, в систему измерений на уровне сознания вводится вертикальная оппозиция градуальности наряду с известной уже эквиполентной оппозицией по ряду – т.е. горизонтальной оппозицией:

Рис.

→ движение

↓ система

Идея иерархии порождает идею парадигмы, которая теперь уже обеспечена материальным воплощением (в совокупности словесных форм, изъятых из метонимической смежности) и идеологически оправдана. Одновременно в известной точке и в каждый данный момент происходит столкновение развивающегося по вертикали признака содержания – метафора, – с развивающимся по горизонтали признаком объема понятия – метонимия. Включение в сознание вертикальной оппозиции также обусловило собою целый ряд принципиальных новаций в области фиксирующего сознания, и прежде всего – схождение денотата и десигната в точке понятия.

В качестве примера укажем одно, но существенное следствие, касающееся осмысления языковых форм и категорий.

Построение вертикального ряда соответствий приводило, между прочим, к извлечению словоформ из контекстных формул и построению грамматических парадигм; позднее совокупное множество словоформ в их формальном единстве привело к открытию слова как семантического единства. Работу, начатую Максимом Греком (1475 – 1556), в 1619 г. завершил Мелетий Смотрицкий, в «Грамматике» которого наряду с синтаксическими формами склонения представлено уже соответствующее образное или символическое их значение; особое значение имело включение в парадигму «пустой» формы именительного падежа. Системно-парадигматически ориентированное сознание наших дней противится устранению нулевого варианта форм из гомогенного ряда системных элементов:

· дом-//

· дом-а

· дом-у и т.д.,

поскольку парадигма склонения без исходной формы имени была бы неполной, и прежде всего в семантическом плане: выступая в функции субъекта, именительный падеж одновременно содержит не образно-символическое, но понятийное значение, т.е. является своего рода понятием. Но именно в описываемый период нашей культурной истории форма-как-понятие входит в парадигму в качестве полноправного с остальными формами элемента системы. Точкой отсчета на уровне формы (в данном случае грамматической) становится не единица, как это было прежде, но нуль (см. п. 222).

В-пятых, апофатическое богословие Ареопагитик привнесло в наше мышление новый, ставший специфически русским, тип суждения: отрицанием несущественных признаков молчаливо указуется на признаки существенные, но не именуемые. Апофатическое содержательно разнообразно. В.Н. Лосский [1929] показал, что традиционное апофатическое богословие в утверждении редуцирует, устраняя из суждения либо слово (имя – как Климент Александрийский), либо вещь (неоплатонизм Оригена). Дионисий соединил оба вида апофатически, соотнеся их с положительным, катафатическим богословием. Ареопагит, полагает Лосский, тоже отрицал всякую определенность Бога, даже как предмета познания, но настаивал на реальном значении божественных имен. Все эти имена раскрывают различные предикаты Бога – свет во мраке, белое в черном или, точнее (используя известную метафору), сгущение всех цветов из полного отсутствия цвета. Бог как Ничто есть Сущность, Силы и Действие. Бог познается только через образы, им произведенные (с. 137).

«Мы можем познавать Бога в творениях, поскольку они суть образы и подобия, являющие его идеи, и восходят к Нему как к запредельной Причине Сущего»;

познание осуществляется в незнании (с. 138 – 139). Бог постоянно именуется Причиной (αιτια):

«Отношение причины к причиненному есть явление (εκφανσις) <…> они явлены в причиненном»

(с. 141).

Таким образом, то, что у Дионисия именуется Богом, есть только одно из Его творений: концептуальное поле сознания как ничто, в незнании передающее «образы» разного рода.

Совершенно точно такого рода логику определил отец богослова В.Н. Лосского – философ Н.О. Лосский [1995, с. 261]:

«Когда человек хотя бы издали подходит к этому несказанному величию, дух захватывает у него, и это значит, что он пребывает уже не в сфере одного лишь отвлеченного логического мышления: он удостоился уже, хотя бы в малой мере, конкретного приобщения к Сверхмировому началу – не умом одним, а и чувством, или, вернее, любовью»

[Лосский 1995, с. 261].

209

Тип национальной речемысли, иначе называемый ментальностью, складывался на основе многих компонентов, но духовная ее константа вырабатывалась и под воздействием проникающих в народное сознание неоплатонических идей Ареопагитик. Они только подкрепляли присущие восточнославянскому сознанию особенности вербального мышления, в числе которых следует особо отметить:

– символ как замещение «бесплотной тени его» – понятия;

– отрицательное суждение как «величайшее утверждение» абсолютной истины;

– русский силлогизм с опущением большой посылки (энтимема), на основе которого с XVI в. в русском языке начинают развиваться различные типы сложноподчиненных предложений (материал и обсуждение проблемы см.: [Лавров 1941; Соколова 1957; Коротаева 1964]). До этого времени, как можно судить по оригинальным древнерусским текстам, использовались синтаксические кальки с греческого языка и искусственные речевые построения на основе паратаксиса (сочинения) [Исаченко 1980; Колесов 1989].

У Иоанна Экзарха слово-«глагол» представлен как бы сам по себе и только по «случаю» соединялся с определенным, каждый раз конкретным «разумом»-смыслом. Неоплатоническая традиция средневековой Руси исходит из слова, которое представлено в отношении к идее. Это еще больше отдалило идею от конкретности вещи, создавая присущую русской ментальности точку зрения реализма.

По-видимому, самое важное преобразование этого этапа связано с выделением слова и созданием литературного языка. Только реализм как основанная на слове точка зрения способна привести к созданию литературного языка, который становится необходимым для осмысления идеи творческим механизмом; номинализм такой механизм уничтожает, а концептуализм служит всего лишь для истолкования уже готовых текстов, он в принципе герменевтичен.

2. Принцип двойного отражения и символ

Человеческое творчество создает не «образ», который дан, но «подобие», которое задано воспроизводить в свободном, трудовом, историческом процессе то, что предвечно ЕСТЬ