Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

в свое время, приводя к снятию с парадигмы единицы еще одной степени абстрактности – морфему, которая окажется связанной с «доминирующим значением» в слове, а говоря иначе и в духе современных представлений о слове, связанной с понятием. Но случится это только в конце XVIII в.

Теперь же, начиная с XV в., иерархия вертикальной градуальности стала основным классифицирующим принципом зрелого Средневековья. Все этические, эстетические и гносеологические установки, выработанные восточнославянскими мыслителями того времени, построены на подобном триединстве ипостасей – что бы ни понималось под ипостасью в каждом конкретном случае: явление вещи или ее сущность (лица или сущности).

Так, известная мысль Нила Сорского о том, что

«отъятие выше прибавления»

[Прохоров 1987, с. 167]

толкует именно направление вертикальной градуальности с иерархическим принципом ценности уровней, в том числе и в процессе познания. Ср.:

↓ первейший ↑ сходим ↓ среднее ↑ восходим ↓ последний ↑

Отъятие есть движение сверху вниз, т.е. – в логических определениях традиционного для Средневековья типа – от рода к видам, от отвлеченного к конкретному или, иными словами, от понятия к образу, который и образует перемещение в сане. Прибавление есть движение снизу вверх (въсходимъ), от видов к роду, от конкретных образов к отвлеченному понятию и, в конечном счете, к абстракциям разума (ratio) в ущерб для «ума» (λογος’а) – это уже повышение по чинам. Аксиологически выверенные характеристики («выше») не могут перекрыть моральных предпочтений, поскольку для этической концепции Нила Сорского характерна ориентация на гармонически взвешенное и ритмически оправданное «среднее».

Поскольку эквиполентность прежнего квалификационного принципа исчисления объектов сменилась новой, градуальной оппозицией, стали переосмысляться и многие традиционные каноны, например канон образцовости (литературности) речи и текста – основных инструментов в познании нового и в толковании известного. Идея двух языков, равноценных в вербальной культуре раннего Средневековья, заменяется идеей трех стилей, функционально преобразованных из «двух языков» по типичной модели любого триипостасного объекта. Уже в XVI в. в некоторых сочинениях Зиновия Отенского «два языка» предстают фактически как «три стиля», хотя они и дифференцируются пока еще по двум различительным признакам, т.е. на различных логических основаниях (что как раз и указывает на происхождение стилей из «языков»):

Рис.

1. избранная, светлая, высокая (словеса)

2. обычная (словеса)

3. скверная, худая (словеса)

а = 1 + 2, б = 2 + 3

В классификации (а) соединены высокий и средний стили речи, на семантическом основании разграничены отвлеченно высокие гиперонимы, слова родового значения (например, одежда, еда, питье и под.) и конкретные по смыслу гипонимы, слова видового значения, в нашем случае это виды одежды, еды или питья в традиционных для своего времени обозначениях.

В классификации (б) соединены тот же средний стиль речи со стилем низким, но уже на основе чисто стилистических разграничений, определяемых функцией слова в речи, хотя по своей семантике такие слова могут и совпадать. Например, обозначения конкретных типов одежды, еды или питья незаметно переходят из одного стиля в другой, в зависимости от происхождения слова или его функции. Такое слово может быть и стилистически нейтральным, и вульгарным, если обозначает не особенно возвышенный предмет. Близость к образности вида связана с ориентированностью на конкретность вещи, а не на отвлеченные признаки гиперонимов, как в сумме (а).

Несводимость трех компонентов системы к единому классификационному принципу и создает момент переходности к новому восприятию объектов через слово: система переструктурируется на основе имеющихся материальных знаков, уже полученных культурой в результате предшествующих изменений. Понятно, что попутно происходит и качественное преобразование старых знаков; в частности, происходит изменение содержательных их форм – от образа или символа в понятие и т.п.

Внутренняя несводимость стилистических и семантических характеристик косвенно доказывает, что сведения об объеме (семантический ряд соответствий) или содержании понятия (стилистический ряд обозначений) пока еще не совпадают в общем фокусе восприятия, выражаемого в слове, или, другими словами, представление об объеме понятия и образ его содержания воспринимаются как параллельные характеристики вещного мира.

Также и в научном изучении языка «стили», подобные описанным здесь для XVI в., не стали еще предметом какой-то одной научной дисциплины. Объекты класса (а) рассматриваются в риторике, тогда как объекты класса (б) изучаются в грамматике или в поэтике. Лишь ломоносовская теория «трех штилей» окончательно освободила языковые ресурсы от жесткой связи слова с существующим уже образцовым текстом, давая тем самым толчок для творческой (и индивидуально авторской также) работы со словом. Стиль стал восприниматься как мера однородных качеств, уже не связанных никакими ограничениями со стороны смысла [Колесов 1991а, с. 250 – 254]. Все это совместно помогает понять сущностные характеристики общего процесса «мужания мысли» в слове – основного процесса в развитии ментальности на протяжении Средневековья.

Остановимся на некоторых частных моментах этого процесса.

Глава третья

1. Образ как основа знания и как процесс познания

Фигура из поэтической формы становится внутренней логической формой. Язык растет.

Густав Шпет

218

Прежде всего напомним те особенности в восприятии и использовании слова, которые были характерны для эпохи зрелого Средневековья.

Основой информации в иерархической системе Ареопагитик является образ. Следовательно, с восприятием неоплатонических идей в сферу рефлектирующего сознания на Руси входит представление об образе как символическом воплощении концепта – поскольку такой образ одновременно являлся и носителем информации и ее содержанием [Бычков 1973, с. 160]. Точнее сказать, именно эту двойственность образа в понимании его Средневековьем мы и воспринимаем теперь как символ, поскольку мы уже «испорчены» логико-понятийным осмыслением нашей культуры и не способны видеть объемность и известный семантический синкретизм исходного образа, прежде всего – словесного образа. Мы неизбежно подвергаем его логическому анализу, рассматриваем его через его составляющие (вплоть до «различительных признаков»), т.е. воспринимаем образ вполне понятийно. Именно поэтому даже в художественном тексте мы первым делом ищем идею или смысл, который называем подтекстом, а не довольствуемся глубинным содержанием его образа (образов).

Говоря иначе, современный потребитель старых текстов пытается через понятие постичь всю сокровенную мудрость прежнего образа, который в своих символических формах одновременно и содержал информацию об известном (как символ), и создавал возможности для познания нового (как образ). Таков именно символический образ средневекового текста,