Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

учениях еретиков – сначала стригольников, затем «жидовствующих», но особенно в теоретическом и идеологическом отношении зрелых учений Феодосия Косого или московских вольнодумцев при дворе Ивана III.

Деятельность еретиков осуществлялась в зазоре, образовавшемся между сторонниками «идеи» и защитниками «вещи». Однако практика еретиков, которые современным исследователям представляются удивительно смелыми и оригинальными мыслителями, во многом опиралась на традиции древнерусского аристотелизма, в том его виде, как он сложился на Руси (см. выше). Развитие языка, а через него и форм коллективного сознания, достигало такой степени, что сохранение достигнутого уровня уже не нуждалось в поддержке специальными мерами карательного характера. Результат уже достигнут. Рациональные формы сознания всегда могли прорасти в условиях, требующих такого движения мысли. Они могли явиться как реакция на новые идеи или как способ осмысления новых условий жизни, т.е. опять-таки как идея или как вещь.

Поэтому «критика с позиции разума», которую приписывают еретикам XV в., есть всего лишь обычные утверждения, что силы разума выше мистических откровений, есть попытка соотнести мысль и слово (идею и слово) в общем объеме логоса и тем самым определить «разум в слове»

(аще же умъ без слова – кто его свесть?!).

Все это – возвращение к проблемам, волновавшим последователей Иоанна Экзарха: каким образом глагол и разум, т.е. слово и идея, в их равноценности, со-творяют слово-логос. Говорить об особом и принципиально новом направлении мысли русских еретиков вряд ли стоит. Но что необходимо помнить, что несомненно важно в оценке яростного столкновения возникавшего реализма и возрождавшегося номинализма, так это их взаимная необходимость при неизбежности их конфронтации, которая обусловлена характером самого философского «реализма». Диалектика их столкновения обеспечила развитие ментальности в России и одновременно ускорила процессы образования литературного языка, литературы, культуры – всей суммы духовных приобретений, которые отныне и навсегда в двоящемся сознании представлены как духовность для реалистов и как ментальность для номиналистов. Диалектическое единство духовности и ментальности было осознано уже за пределами Средневековья.

«Люди тех поколений, – заметил историк, – не построили своих и новых систем. Они кажутся со стороны какими-то растерянными эклектиками. Они слишком много спорят и говорят, – говорят больше, чем пишут… И, однако, совершилось самое важное – мысль пробудилась… Это была духовная прививка, оплодотворявшая все русское культурное творчество, и надолго. Это было философское воспитание духа»

[Флоровский 1937, с. 236].

Не совсем верно утверждать, как это часто делают, что на Руси не было Возрождения, или что оно закончилось Предвозрождением. Это опасные аналогии с западноевропейскими культурными процессами. Запад ориентировался на телесную вещность римской античности, тогда как Россия избирала духовное наследие умирающей Византии. В России было своего рода Возрождение, возрождение рационализма, интереса к личности с ее характером, разумом и словом. Однако судьба распорядилась так, что у нас Возрождение предстало как возобновление вчерашнего рационализма и потому не имело успеха в практической жизни того времени.

225

Поскольку «возвращение на преднее», к прежним идеологическим установкам, в преобразованном их виде, не является предметом нашего изложения, сделаем одну оговорку.

То, что здесь называется, весьма условно, в силу необходимости, гиперонимически идеей, в свою очередь двоится. Одновременно имеется в виду и чувственно-интуитивная, и рационально-рассудочная мысль. По этой причине в принципе возможны различные подходы к описанию излагаемых событий. На протяжении всей нашей истории они и оставались различными. Всегда были еретики мысли, стремившиеся к познанию нового, и ортодоксы веры, довольные уже полученным знанием. События показывают, что в исторической перспективе между еретиками и ортодоксами нет различий. Они представляют два разных подхода к истине, но с точки зрения одного и того же уровня сознания. Связь сознания, знания и познания (в нашей схеме это «стороны семантического треугольника») можно подтвердить мнением русских философов, например, таким силлогизмом общего характера (выделены слова С.Н. Булгакова и А.А. Потебни):

· знание не только полезно, но и красиво (но не всегда истинно), тогда как

· познание есть именование, то есть бесконечное снимание покровов Истины,

· и, поскольку диалектика перехода от познания к знанию неодолима, еретики, постигая новое, сами становятся ортодоксами; уповая уже на веру, они превращались в нигилистов ratio.

Диалектика противоречий, возникавших между различными течениями общественный мысли, захватывая личный опыт отдельных людей, обогащала народ в целом, через категории и формы языка создавая неповторимый облик его ментальности и духовности, явленный в мысли, но укорененный в слове. Слово как имя и имя как символ – таковы духовные отложения, оставленные нам интеллектуальными прорывами «времянных лет».

Может возникнуть вопрос, почему здесь так много говорится о различных влияниях на развитие русской мысли.

Потому, что такие влияния были. Это неоспоримый факт. Сила русской культуры в ее открытости. Национальный дух (никак не избежать романтических терминов) открыт навстречу откровению веры и мысли, и в этом его сила. Он соединяет все достижения мировой культуры в великом синтезе, вынашивая в себе ту самую «русскую идею», корни которой в прошлом, а ценности в будущем. Русская философская мысль, как и всякая вообще мысль (логика понятия) никогда не развивалась в изоляции от западной или восточной. Но вот неожиданность: на всех этапах заимствования воспринималось лишь то, что оказывалось родственно близким, органически нужным самой развивающейся русской культуре, причем необходимым именно в данный момент ее развития. Кроме открытости русская культура избирательна. Она отбирает идеи в соответствии с их верностью жизни («вещи»), потому что русский реализм требует равноценности идеи и мира. Пошлость заемной идеи, не подтвержденной реальностью вещи, сказывается тотчас же – и только упрямство ее носителей мешает сразу же сбросить с себя наваждение чужого мифа. Однако рано или поздно это происходит.

Перестройки такого рода совершаются постоянно – что также обусловлено реалистической точкой зрения.

2. Извлечение понятия

Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего.

Владимир Соловьев

226

В конце XVII – начале XVIII в. русское (восточнославянское) философствование еще обретается в кругу богословских наук; в отношении к нашей теме оно же – несомненно чистая филология. Основным противником такого отношения к слову становилось ratio Декарта и его последователей, ибо

«картезианцы искали истину, филологи же истину проповедовали, считая ее обладателем того, кто хорошо знал богословие, умел читать классические тексты, кто изучил логику и диалектику, риторику и поэтику. По ходячему выражению Лейбница, они принимали солому терминов за зерно вещей»

[Панченко 1973, с. 168].

Другими словами, они оставались номиналистами, почитающими «писаный разум» в ущерб