Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

второстепенных по отношению к слову-понятию. Стройный градуальный ряд частеречных определений, целиком построенный на внешних по отношению к денотату (на синтаксических) признаках, распался, с тем чтобы создать уже внутренне обусловленную семантикой самих частей речи новую систему их отношений. Основные противоречия и тенденции в развитии грамматической мысли этого времени подробно описаны в работе [Колесов 1991а], здесь отметим лишь изменение точки зрения на слово с течением времени: обозначение эпоха XIII – XV вв. XVI в. XVII в. XVIII в. слова глаголъ глаголъ рѣч(ение) слово глагола рѣчь слово глаголъ глаголъ предложения слово вѣщание слово рѣчь

Постепенно из неопределенной непрерывности речи, говорения формируется смысловой центр высказывания, который сосредотачивает в себе основное содержание мысли, в то время как остальные как бы прикладываются к этому главному (в старой грамматической терминологии это прикладъ). Слово, выделяясь из близкого контекста формулы, мало-помалу обретает свои собственные границы и теперь определенно предстает как слово-лексема. Оно еще не совсем четко в контуре, потому что оно является и отдельным словом (отець), и отдельной словоформой (отцю), и в сочетании с другими словами также предстает как «слово» (отець и сынъ). Тем не менее уже ясно: поскольку «слово» не может состоять из слов, оказывается необходимым говорить, что слова составляют вещание, речь, после XVIII в. – и предложение; последний термин уже совершенно логического происхождения (калька с лат. praepositio), что, по-видимому, и обусловило впоследствии направление логического анализа предложений речи. Завершение поисков эквивалентного действительному объекту термина произошло в зоне логики (мысли), а не в сфере психологии (образа) – неопределенного представления о всяком смысле – и грамматическом, и лексическом, и стилистически контекстном одновременно.

В обозначении предложения сначала обратили внимание на то, что это – «говорение» (вещание), а затем обнаружили, что во всяком вещании имеется центр – то новое, о чем глаголется в предложении, почему и соединили именование предложения с самой важной его частью – с глаголом, назвали предложение рѣчью. И уже за пределами собственно Средневековья определили, что в каждом предложении важно не только то новое, что в нем высказывается (рема), но и данное в высказывании (его тема). Перед нами сквозь неопределенность терминологических обозначений, по видимости традиционных, но всегда направляемых свойственными эпохе понятиями о слове, проходит, отражаясь в обозначениях, последовательное вглубление в смысл и содержание основной для Средневековья лингвистической единицы – слова, – которая расширяется до пределов предложения, становясь основной грамматической единицей Нового времени. Не понятие в слове, а суждение в предложении стало предметом интересов грамматиста. Соотношения между словом, глаголом и предложением (см. таблицу), вообще очень неустойчивые, в соответствии со средневековой традицией понимаются конкретно и всегда определяются в формах естественного языка: что изрекается – то рѣчь (т.е. предложение), о чем глаголется – то глаголъ, но только слово имеет самостоятельное значение, только с ним и связано содержание речи и смысл глагола. Частное слово (глагол) и общее «слово»-предложение скрепляются «просто» словом (лексемой).

Метонимические перемещения смысла с одного уровня высказывания на другой помогали постигать и выстраивать в дискурсе родо-видовые отношения, тем самым заменяя неизвестные еще логические типы суждения и умозаключения. Это те самые метонимические переходы значения, которые вообще характерны для данного уровня сознания и которые помогали ориентироваться как в предметном значении имени, так и в толковании символа. Нет еще заимствованной терминологии, и это обстоятельство лучше, чем что-либо иное, помогает вскрыть внутреннюю логику происходивших семантических изменений.

223

Безусловно, самым важным результатом разработки грамматических проблем в эпоху Средневековья стало формирование грамматических парадигм родного языка, постепенным усилием сознания вычленяемых из конкретной ткани текстовых синтагм (речевых формул). К концу XVII в. произошло то, что можно было бы назвать «снятием» абстракции слово с образцовой парадигмы грамматических словоформ. Когда это произошло, значение начали воспринимать отвлеченно от его формы, стала принципиально возможной научная постановка вопроса о сущности грамматической категории.

Если в контексте денотат и десигнат могли быть представлены изолированно и в разнообразных своих про-явле-ниях, то явление автономного слова, сорвавшегося с орбиты суждения-предложения, требовало четкого и гармоничного соотнесения содержания и объема понятия в границах отдельной лексемы-слова. Извлеченная из образного контекста содержательная форма концептума – образ – превращенно становится понятием в отвлеченно логическом смысле. Другими словами, объективно понятие и образ суть одно и то же, но в нашем сознании они являются различными формами воплощения концептума.

Внешней формой выражения такого процесса стало столкновение двух идеологий, что обычно истолковывают либо как «расширение классовой борьбы», либо как «развитие прогрессивных идей Предвозрождения». И то, и другое неверно.

224

В истории отечественной мысли и культурного строительства всякое движение вперед встречало сопротивление, но не архаически уходящей, реакционной, а столь же активной силы, действовавшей прежде (т.е. по-своему консервативной), но отчасти преобразованной с учетом изменившихся обстоятельств. Такое «старое» могло быть совершенно «новым», как новым был в Западной Европе с XIII в. активно развивавшийся номинализм, на Руси полученный еще (в форме аристотелизма) с принятием христианства. Но именно номинализм поступал в Россию с Запада в виде преобразованного продукта новой идеи, воспламенившей умы русских «западников», однако идеи, отчужденной от национальных ее форм, представленной как момент «общечеловеческих ценностей» гуманитарного характера.

Понять парадоксальность такого положения вещей можно исходя из представления, что культурные ценности способны накапливаться, не отменяя друг друга и сосуществуя в ментальном пространстве народной идеологии. Понять это можно, учитывая общую схему развития мысли в границах русского реализма. Именно наряду с неуклонным продвижением реального, реалистического, с полным осознанием прагматически выверенных и необходимых в данный момент действий и дел, возникает и подспудно растет противоположное направление – в сторону идеальных, в известной мере непрактичных ценностей. Происходит такое в рамках одной и той же идеологической установки, в данном случае в границах Slavia Orthodoxa, как это видно на примере столкновения Нила Сорского и Иосифа Волоцкого, нестяжателей и иосифлян. Перед нами не что иное, как описанные Г. Федотовым «портреты» русского характера: «правый портрет» («московского человека») в лице Иосифа и «левый портрет» идеалиста-подвижника в образе Нила. Признание равноценности «идеи» и «вещи» делало обе позиции одинаково необходимыми в осмыслении наличного опыта; только совместно они восполняли идеологию неоплатонического реализма (онтологического реализма) до цельности. Идеология оставалась устойчивой, пока сохранялось гармоническое соответствие идеи – вещи. В случае конфликта между ними в действие вступала третья сила. В XV в. третьей силой стал номинализм, возрожденный в