Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

– истина всего лишь следствие других критериев выделения ключевых элементов повествования. Даже форма слова у Епифания изменяется, теперь это не истинна, но истина. Более того, довольно часто он заменяет это слово другими, однокоренными, например, истинство, истовое, что изменяет и смысл высказывания. Теперь в представление об истине включается не только понятие внешней «правды» и соответствия реальности, но и понятие о вере в это истинное. Истинствовати – ‘быть верным’, а истовое – ‘настоящее, верное, истинное’, т.е. ‘подлинное’, но не в смысле реальности, а как главное, т.е. как сущность (το κεφαλαιον) или основное, но всегда веро-ятное (ευλογος). Красота, истина и польза в идеологии исихазма представляет собою новую развертку триипостасной сущности блага с преимущественным вниманием к пользе с точки зрения красоты (ср. о стилистических установках Епифания: [Китч 1976, с. 26 – 38; Прохоров 1985, с. 230 – 236; Колесов 1989, с. 188 – 215]).

Вторая особенность текстов Епифания связана именно с выражением мысли в слове. Если учесть, что разграничение слова и разума в средневековой поэтике связано с противопоставлением художественной и интеллектуальной сфер языкового общения [Матхаузерова 1976, с. 32 и сл.; Ковтун, Колесов 1983, с. 394 – 395; Колесов 1983, с. 35 – 37], то окажется необходимым разграничить и различные уровни исследования средневекового текста. Разумъ как смысл и глаголъ как слово обеспечивали действие принципа «двойного отражения» действительности в каждом данном сообщении. Невыраженность понятия постоянно ощущается в толкованиях самого Епифания, однако из контекста уже всегда ясно, что не синкретизм образа-слова, а различные грани смысла: содержания – значения – значимости – даже понятия – уже находятся в центре внимания этого писателя. Он как бы предчувствует понятие за образом, но языковые средства не дают ему возможности выразить это предчувствие. Предвосхищение понятия – вот что такое извитие словес, квазисинонимы которого, переполняя текст видимыми повторениями значений, на самом деле предстают средством поиска точного десигната, но пока еще вне его связи с денотатом.

В «Житии Сергия Радонежского» Епифаний довольно точно определяет соотношение между тремя основными терминами: глаголъ – слово – бесѣда. Представление о слове не изменилось: это и рассказ, и высказывание, и заключительная мысль

(и уже конечную бесѣду реку и потом препокою слово).

Глаголъ у Епифания – изреченное слово (назнаменова теменъ глаголъ); ср.:

начнѣмъ же уже основу слова, имемся по бесѣду, еже положити начало повѣсти,

стараясь при этом

не износити отъ устъ глаголъ.

Словолексема и есть глаголъ, тогда как разумъ соединяет в себе и значение слова и смысл речи. Семантически они не разведены, поскольку составляют, собственно, авторскую позицию: пытаясь осознать идею вещи в самой вещи, средневековый писатель не имеет никакой иной точки опоры, кроме слова, причем слова именно в таком понимании.

Третья особенность Епифания-писателя также неоднократно обсуждалась в литературе предмета. У этого автора чрезвычайно много архаизмов, даже грамматических. Он сознательно архаизует языковую форму, и задача заключается в посильном объяснении этого факта. Поскольку наряду с архаизмами почти рядом употребляются и вполне диалектные слова, следует думать, что и выбор архаизмов преследовал какую-то важную цель, имел свою «пользу». Действительно, в иных случаях трудно определить, имеем ли мы дело с архаизмом или с диалектным словом: для начала XV в. совпадение их вполне вероятно, ср. формы типа бесчисмени, клюся, даси, форму 1-го лица вѣдѣ, доилица, весь, ошаявся, смѣтие, нещапливы ризы, гласомъ верещати и под. Высокий архаизм и низкое речение одинаково противопоставлены среднему стилю речи, в котле которого на самом деле и «завариваются» стилистически нейтральные и семантически усредненные гиперонимы. Только в среднем стиле возможна нейтрализация противоположностей, эквиполентно представленных по разным признакам: высокий стиль по семантическим, а низкий – по стилистическим (п. 217). Гиперонимы в своей словесной явленности готовили переход от одной содержательной формы к другой, от образа к понятию. Гипертрофия образных средств стиля извития словес отражает установку на денотат D через накопление десигнатов S.

Возвышенная красота образа уступает место строгой полезности понятия.

Как обычно в таких случаях, новый смысл рождается в старых формах.

221

В XVI те же идеи получили некое оформление, в наших глазах представая скорее как образы, чем как терминологизованные понятия. Троичность форм становится неизбежным знаком сущего, поэтому всякий, кто касается проблемы слова и его значения, так или иначе говорит о компонентах словесного знака: это ум – слово – дух (душа). Максим Грек, Зиновий Отенский, Ермолай Еразм и другие их современники, включая и новгородских еретиков, уясняют троичность отношений между мыслью и духом посредством слова. Если, например, утверждается, что проявление в слове есть эманация ума (Зиновий Отенский) или «разум в слове» (его оппонент Феодосий Косой), ясно, что общее убеждение эпохи состояло в том, что слово и понятие не одно и то же, что они как-то соотносятся друг с другом, и ум проявляется в слове:

аще бо и у человека не изведет от уст слово, то и ум не изъявится, аще же ум без слова – кто его свесть?

Большое значение в осознании качества слова имело развитие средневековой грамматической мысли и словарного дела [Ковтун 1991; Колесов 1991а]. Словом теперь именуется всякая значимая часть речи (глагол – причастие – имя) в их общем отличии от второстепенных частей речи (которые теперь называются собирательно союзом и служат для соединения значимых слов в тексте) и в известной их последовательности:

союз > предлог > наречие > различие > местоимя

(ср. перевод грамматики Доната, сделанный Дмитрием Герасимовым в 1522 г.). Глагол в такой иерархии символов-терминов именовался речью и представлял собою часть слова.

222

В последовательном замещении терминов при именовании одного и того же языкового объекта (сначала рѣчь, затем слово, которое в конце концов – у Мелетия Смотрицкого – получает современное название глаголъ) отражается не только постоянное изменение в значениях соответствующих слов, но и последовательное сужение функций глагола, вычленение его из синтаксической (рѣчь), а затем и узко семантической (слово) сферы в сферу собственно морфологическую, постепенное извлечение его из логической (мыслимой) области суждения в область понятия (выражаясь современными терминами), приравнивание глагола к другим частям речи, низведение его с высоты совершенной «осьмой части речи» (в переводной грамматике «Осьмих частей слова» Псевдо-Дамаскина) на уровень прочих значимых частей речи. Выравнивание грамматического поля смысла происходит на фоне усложнения семантики каждого отдельного слова. Прежняя иерархия частей речи, полностью соответствующая вертикальной иерархии градуального типа, со временем была перестроена в систему равноценных грамматических единиц,