Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

как идеальный первообраз.

Сергей Булгаков

210

Перенесение внимания с вещи на слово изменило отношение к самому процессу познания. Не стихийный материализм, а диалектика преображенных форм выступает на первый план. Поскольку смысл изначально ясен и признается известным, варьированию подлежат формы, т.е. речевые формулы и словесные знаки. Изменяется внешнее, поскольку это внешнее есть естество, а смысл есть сущее. В этом причина бурного развития грамматических форм в эпоху Средневековья, их широкого варьирования и постоянного обновления. Однако в центре внимания культа остается основная содержательная форма концепта – символ.

Развитие идеи символа определялось ведущей установкой средневекового сознания после XV в.: постижение сущего осуществляется всеми доступными наблюдению средствами, но переменчиво разнообразный мир в скольжении признаков препятствует этому, затрудняет познание инварианта-существа, почему и возникает необходимость в совершенствовании основного орудия познания – символа.

211

Типологически оказываются возможными несколько видов символа, так или иначе отраженных в языковых формах. Если исходить из классификационных принципов, показанных еще Иоанном Экзархом на анализе основных «стихий» естества по дифференциальным признакам (ДП; см. п. 183):

ДП ДП тепло студено волгло воздух вода сухо огонь земля

и указанного им же раздвоения «идеи» на «разум» (это своего рода представление, или понятие о чем-то) и «глагол» (т.е. своего рода имя, слово), которые в традиционных определениях предстают как образ и подобие, где образ (в смысле образец, собственно – прообраз) несет в себе смысл, а подобие воплощает этот образ в имени, – то соотношение возможных видов символа предстанет в следующем условном распределении:

образ не-образ «глагол» III новый свет метафорический эпитет IV голубая кровь символический эпитет «не-глагол» II [кровь] метонимический символ I [свет] традиционный символ

где глагол – это имя, а образ – его смысл. Ясно, почему Иоанн Экзарх ничего не говорил о «вещи»: глагол и разум он рассматривал с точки зрения этой самой вещи; более того, он и сам в этой системе координат представляет себя («человека») как «вещь» – тварное «естество».

Положение изменяется с изменением точки зрения. С позиции слова и вещь оказывается в центре внимания. Теперь возникает множество варьирующих общий смысл форм, и обилие происходящих в эпоху Средневековья грамматических изменений формы поражает. Именно многообразием словесных форм мысль пытается ухватить сущее, но самым важным средством познания остается символ. Символ уподобления, символ замещения, символ знамения сменяют друг друга, обогащая рабочий инструментарий средневекового мыслителя.

212

В представленной схеме группы знаков I и II не связаны с образованием новых слов, или, как их называет Иоанн, глаголов; в этих ситуациях всего лишь переосмысляются традиционные символы на метонимической основе. Такие символы либо заимствованы из другой культуры, либо отчасти утратили свою внутреннюю форму (исходный словесный образ, ср.: [свет-солнце]), а также и живые традиционные символы собственного происхождения (ср.: [голова], [кровь], [рука]). Для выражения таких символов действительно не имеется никакого нового «глагола», и они навсегда сохранили значения, которые Л.В. Щерба обобщенно называл «образными значениями слов».

В группах III и IV, напротив, появляются новые «глаголы», но происходит это обновление словесных форм уже чисто аналитически, путем сочетания имени с эпитетом, который выражает найденный сознанием признак различения (а не признак подобия, как это было прежде). Теперь лишь цельное сочетание (формула речи), созданное в конкретном контексте, и определяет новый смысл всего «глагола». В подобном соединении прежнего автономного «глагола» с определенным признаком нового содержания (т.е. его «разумом») возникает нечто, подобное чему-то другому; заменяя это «другое» в словесном обозначении. Таков естественный результат раздвоения в значении слова: он влечет за собою удвоение формы.

Реализация идеи, т.е. смысла, скрытого за внешней словесной формой символа, осуществляется только в знаках групп II и III, потому что совмещение метонимического движения мысли по объемам понятия (как в ситуации II) и метафорического движения мысли по содержаниям понятия (как в ситуации III) в точке их пересечения и порождает законченную статичность «понятия», в то время как сам традиционный символ неподвижно мертв (позиция I), а символический эпитет своей нереальной идеей не порождает новой сущности и всегда остается окказиональным (ситуация IV).

Средневековая культура пользуется традиционными символами I и II, по существу не создавая новых «глаголов». Такая культура знает только метонимически переосмысленные признаки целостно реальных, живых в своей цельности вещей. Вещи и обозначающие их имена вступают в сложные отношения подобия, а никак не сравнения и не сопоставления по сходствам; поэтому они не готовы еще к выявлению, выделению и фиксации признаков сходства, способных при некотором напряжении мысли породить оригинальную метафору. Сходства представляются случайными и поверхностными отражениями сущего и потому не релевантны в сознании средневекового мыслителя, в то время как подобия кажутся исключительно важными, поскольку они представляются как глубинно отражающие свои образы-идеи. В центре внимания не вариант, а инвариант: не явленность, но суть. Сущее недоступно, но именно тем и привлекательно.

Таким образом, средневековый символ есть всего лишь символический образ (А.Ф. Лосев называл его идейным образом); это «максимально интенсивное выражение», т.е. содержательная форма концепта, и «тождество логического и алогического, лежащее в основе символа», создает иллюзию понятности и понятости [Лосев 1995, с. 33 и 185]. Только по этой причине символ выступает в функции понятия (располагаясь, если вспомнить о семантическом треугольнике, в верхнем углу треугольника).

С формальной стороны этот символ биполярен, он предстает в виде парного сочетания, возникшего на метонимической основе, ср. [солнце = свет], [радость и веселье] и т.п. Семантически он также двузначен, и по той же причине: соединение двух «глаголов» воссоздает как бы рамку, необходимую для совпадения объема и содержания понятия, которое реально еще не «поято», но которое формируется как раз благодаря материальной основе такого символа, готовящего изложницу для раскаленной лавы концепта-понятия. Например, стыд и срам, бинарность метонимического типа (личный стыд и коллективное осуждение в форме срама, посрамления), готовит для последующего «снятия» этой формулы замещающее понятие «совесть», в котором субъект-объектные отношения представлены уже в скрытом виде (осознание личной ответственности перед лицом коллектива). То же можно сказать, по существу, о любой парной формуле средневековой культуры [Колесов 1982].

Содержание подобных «предпонятий», гиперонимов, возникающих на основе парных формул символического значения, создается постепенно путем перечисления однозначных терминов-символов, способных в определенных обстоятельствах замещать опорное слово данного квазисинонимического ряда; ср. признаки, накапливаемые сознанием и фиксируемые в слове посредством традиционных текстов-образцов – например, о