Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Рис.

Здесь средостение логоса сопрягает крайности – сущьство и естьство, т.е. суть (которая онтологична: ‘сущее’) и существо, уподобленное сути, и как таковое существующее в настоящем (оно есть – это естьство). Диалектика частного и общего зеркально перевернуты: то, что «едино и просто» – сущьство, т.е. суть (естественное), тогда как множественность его воплощений – это естьство, которое есть (находится в существовании). Содержание понятия, скрытого за термином, становится более важным, чем объем этого понятия, поскольку и понятия как содержательной формы, т.е. как такового, еще нет: его заменяет образ. Заметим тут же принципиальную важность разбиения классов на единственность и множественность. Многие изменения русского языка, даже в словах бытовой речи, начиная с XV в., уже связаны с такой противопоставленностью единого – многому (множественности), а именно: устраняется промежуточная категория двойственного числа, преобразуется сложная система прошедших времен в грамматике, происходит последовательное семантическое раздвоение исконных славянских слов (типа человек – люди для общей парадигмы склонения). Ср. с этим и современное значение форм от древнего глагола быти: суть – дела, но есть как логическая связка.

Мирской разумъ – эквивалент божественного ума, скрытого за логосом-словом. Именно из ума истекают общие идеи – эйдосы, которые справедливо было бы именовать образами сущего. Действенность ума определяется способностями разума, но эффективность познания определяется установкой на ум:

слово бо умъ есть

(560)

и

Богъ слово глаголется

(555),

отчего и

глаголется слово и умъ – Богъ

(286).

Во всех контекстах ум соотнесен со словом-логосом, а не с его воплощением в слове-лексеме. «Умное око» также противопоставлено «телесному оку», которое воспринимает единое по частям (аналитически, как мы бы сказали сегодня), тем самым представляя его и сложным и множественным, т.е. обедняя в сознании его признаки. Противопоставление «умного» и «телесного» ока впоследствии неоднократно использовалось в древнерусской литературе, и предпочтение одного из них другому всегда указывало на отношение к важности операций в процессе познания. Так, Аввакум Петров, неистовый протопоп, «телесному оку» всегда предпочитал «умное око», тогда как его рационалистически настроенных оппонентов влекло «око телесное».

Начало познания у всякого конкретного естества происходит посредством ощущения (чювьством), причем последовательное восхождение к сущности никогда не проникает до сути, достигая только известных пределов ума (т.е. умственного); ум порождает общие идеи и идеалы, которые и воплощаются в связке логос-разум (мирской эквивалент ума). Выражения типа ум за разум зашел возвращают нас к пониманию ума как идеального сознания, которое может искажать перспективу познания под влиянием отвлекающего в стороны «телесного» разума. На этой оппозиции также возникает множество диалектически раздвоенных понятий, которые постепенно, откладываясь в терминах языка, создают устойчивую корреляцию по признаку, больше всего похожему на современные представления об идеале и его «подобии» (нижняя часть нашей схемы и показывает «подобие» верхней ее «сущности»).

Развитие бытовых этических представлений восточных славян Средневековья на языковом уровне происходило в последовательности образования парных формул типа стыд-срам, радость-веселье, горе-беда, правда-истина и под. с последующей нейтрализацией между идеальным и реальным (божественная правда, единственная радость, личная совесть-стыд – и мирские их воплощения в истине, веселье, сраме), что выражалось в замене общим для каждой формулы термином, посредством гиперонима, который обычно был основан на кальке с греческого (ср. праздник для прежнего сочетания радость-веселье, совесть для прежнего выражения стыд-срам и т.п.). Правьда, исконно связанная с качеством сущьства, – это нравственный идеал, тогда как количественность истины (от исто ‘капитал’) представала всего лишь овеществленно мирским подобием этого идеала, всегда обнаруживающим свою материальную сущность. Аналогичное распределение у пары благо – добро и пр. У митрополита Илариона в XI в. истина еще соотносится с благодѣтью, но после XIV в. подобное соотношение показалось бы кощунственным, поскольку именно правду – духовно высокую правду – ищет мятущееся сознание средневекового человека; истина ему известна – из Писания. Поиски истинной правды становятся содержанием средневековых наук и искусств. Эти поиски продолжаются постоянно, еще в XIX в. публицисты-народники терминологически точно различали правду-истину и правду-справедливость (Н.К. Михайловский), тем самым усматривая в слове правда гипероним общего значения, в частности, и в отношении к истине. Можно указать и современную терминологию, сохраняющую образы прошлого; ср. абсолютная истина, тогда как представление о правде всегда окрашено этически. Равным образом и самые общие этические категории истолковываются в данной системе соответствий, ср. благо сущности, испускающей благодѣть (умъ), которая становится благодатью (Логосом) и переходит в разные степени добра, связанные с нижней частью модели (эти степени выражались различными формами однокоренных слов или родственных слов, например: болого при благо, добро и добрѣ, хорошо и гораздо и пр.).

В теории коммуникации и языкового общения соотношение двух сомкнутых триад – верхней и нижней – выражает взаимное отношение между говорящим и слушающим, т.е. содержательно есть проявление речи-логоса, а на формальном уровне языка представляет активную или пассивную «грамматики». Тем самым модель, обозначенная в схеме, оборачивается творчески заряженной парадигмой, которая последовательно, шаг за шагом, порождала в слове многие – и реальные и понятийные – «образы» мира. Само понятие парадигма (παραδειγμα), обозначенное в славянском переводе Ареопагитик словом приказнь, не соответствует современным представлениям о парадигме. Приказнь – это ‘ухищрение, хитрость’, т.е. высшее искусство, сопряженное со знанием и умением создавать новое. Слово воспроизводит греческое представление об «идеях» как образе некой «машины», созидающей эти «хитрые идеи». Приказни, скорее, прообразы, полученные согласно при-каз-у, они дают жизнь всему сущему, поскольку все понимается просто: только с момента номинации и начинается собственно жизнь.

Согласно учению Ареопагитик, не следует принимать во внимание звуковую оболочку слова (звучание, ударение, слоги и т.п.), поскольку важна только «сила слова», его значение, которое и создает сущность слова, указывая на его смысл (σημαινει). Сущность предмета может быть обозначена самыми разными, многими именами, и чем он сложнее, тем больше имен. Ни одно из имен целиком не отражает «значимую силу» (δυναμις) предмета, но сущность вещей эманирует в ее именах, «выступлениях» сущности вовне, данных как отпечаток самой субстанции. В этом заключается отличие от Платона: эманация убывает по мере истечения из идеи и никогда адекватно не отражает сущего [Тахо-Годи 1978, с. 44 – 46].

Представленная модель и сама имеет свою парадигму, но эта парадигма находится вне реального мира, она – акт божественного творения и существует извечно, не познаваемая до конца. Это, собственно, образец – прямое значение греческого слова παραδειγμα сохраняется в полной силе. У