Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

такой парадигмы поэтому нет никаких категорий, поскольку категории – абстракции высшего понятийного уровня, они не заданы в идеальной схеме божественной парадигмы – парадигмы образов. Быть может, по этой причине греческое слово κατηγορια славянский переводчик воспроизводит как оглаголение, т.е. сохраняет основное значение греческого слова ‘обвинение’ (оглаголити – ‘обвинить’) и, скорее всего, еще не вкладывает в него значение ‘разъяснение; обстоятельственное слово’.

197

Таким образом, соотношение идеи и познающего субъекта ничем не отличается от обычного для неоплатоников понимания, однако при изучении древнерусской теории познания подобная схема оказывается важным источником. Она помогла образовать и организовать систему теоретических постулатов, существенных для последующей разработки теории познания – через слово и в слове. В рассмотрении связей, существующих между словом и идеей, появилась возможность заметить слово как самостоятельное нечто. Выведение слова в светлое поле сознания привело к осознанному выделению отдельного слова из традиционного формульного контекста.

Начиналась такая работа с установления системы терминов, из которых не все являлись кальками с греческого. Эта особенность древних переводов принципиально важна в аспекте средневекового знания, для которого на первом плане находится не понятие, а словесный образ. На основе греческой терминологии в процессе многовековой ментализации славяне создавали собственные словесные образы, основанные на внутренней форме славянских корней, и в результате сложились основные представления о сокровенной сущности знания и познания. Именно этот переход – от познания к знанию – выработал само представление о co-знании. Язык как практическая гносеология оставался важным источником поступления нового знания и сохранения его на протяжении всего Средневековья.

Восстановленная по текстам Ареопагитик схема отражает модель познания, которая служит для осознания вечной идеи (вѣкъ) с помощью преходящего (лѣто) посредством чувств. Амбивалентность логоса – его основной признак. Термин слово двузначен, поскольку в одном смысле это лексема, знак мысли, а в другом – исполненный Духа божественный смысл, т.е. собственно Логос. Слово языка и речи находится вне вещи, но указывает на эту вещь; слово-логос – суть этой вещи. В последнем смысле

слово бо умъ есть

(560),

так что и

Богъ Слово глаголеться

(555 и др.).

Амбивалентность понятия «логос» создает своего рода инверсию в направлении познания: совмещаются две триады, или три системные связи по общему различительному признаку. Становится возможным через слово языка выразить сущность предвечного. Логос как двуединство логос / слово завершает последовательность Единого и одновременно открывает иерархию последующей ему и от него зависящей множественности мира (мирское, земное, человеческое). Это материализованный ум.

Различные культуры, сменяя друг друга, постоянно возвращаются все к той же триаде, воплощая ее терминологически в соответствии с собственными представлениями о сути сущего:

· Единый – Нус (ум) – Логос (слово);

· Бог Отец – Бог Сын – Бог Дух Святой;

· тело – дух – душа;

· вещество – энергия – информация; и т.д.

Действительно, сокрытость сущего ведет нас к необходимости познания его опосредованным образом – и на первом месте здесь оказывается Слово – термин, помогающий всего терминология, структурировать ментальное пространство языкового сознания. Поскольку нас интересует прежде всего терминология, обратимся к ее рассмотрению.

198

Укажем несколько следствий из представленной модели, важных для нашей темы.

Верхняя часть схемы выражает блок отвлеченности («идеал»), нижняя – блок конкретности (реальность, «жизнь»), который на своем уровне осуществляет идею. Соотношение между уровнями есть соотношение между сущностью и явлением. В развитии научного познания суть заключается в том, что по отношению к нашему времени все больше внимания уделяется блоку конкретности, т.е. реальности множественных проявлений сущего в его естественности. В частности, проблема прямой и обратной перспективы оказывается не отражением этапов в развитии пространственных представлений, как полагают искусствоведы и, может быть, физики (Б.В. Раушенбах), а проблемой предпочтения одной из возможных точек зрения: от «естества» к слову-логосу или от слова-логоса к «существу»; в первом случае точка зрения аристотеликов: перспектива сужается, во втором – точка зрения неоплатоников: перспектива расширяется вглубь. Светское портретное искусство избирает перспективу, противоположную той, что была присуща искусству иконного дела, для него оказывается важной точка зрения субъекта («естества»), но обратная перспектива тем самым не отвергнута и не уничтожена, она остается символом сакрального изображения, раскрытого навстречу зрителю. По выразительному ощущению Т.Μ. Горичевой – это Бог через вещи и слова всматривается в человека.

199

В имени-слове, т.е. в логосе, сосредоточено представление обо всем, что является запредельным. «Снизу» слово и есть Бог, поскольку именно в слове обобщается понятие о множественности, данное в Едином. Единое предстает как инвариант мирских уподоблений. Только через слово и становится возможным познать все запредельные уровни блока отвлеченности. Разум в таком представлении выше чувства, такой же способности души, поскольку, в отличие от ощущений, разумъ – словесная сила души, она ближе к слову-логосу. Представление о разуме как воплощении божественного ума известно славянам и до XIV в., в частности, по трудам Иоанна Экзарха, но в противопоставлении к «глаголу» (т.е. λεξις’у). Разумъ в окончательном варианте определения ближе всего соотносится со значением (смыслом), но не со значением отдельного слова, а именно со смыслом целого высказывания, поскольку и расшифровке подлежит вовсе не автономное слово, а минимальный текст (контекст). Это также и символ, который надлежит раскрыть. Символическое наполнение ключевых терминов этой культуры нам пока неизвестно, во всяком случае, до предельных глубин их потаенного смысла. В преодолении возникающей трудности открывается единственный выход: это выход в художественные формы познания как полностью соответствующие идеологии своего времени и направленные от прообраза-идеи парадигмой-образцом. Художественная деятельность мастеров Средневековья, оставивших «образцы образов» (Андрей Рублев, Епифаний Премудрый) и была направлена той творческой силой, которая воплощается здесь в виде исходной парадигмы средневекового знания.

200

Векторное усилие в определении пространственных координат также известно, однако все векторы по-прежнему находятся в замкнутом пределе круга, поскольку этически окрашенная модель высшие степени блага рисует как круг: благо «кругловидно», а зло «лучевидно». Силы блага радиируют изнутри, центробежно, силы зла – центростремительно, «самозло» – само по себе – существует, «самоблаго» – само по себе – нет. В таком понимании ценностей благо и зло зеркально противоположны по действию, но и в процессе познания их энергии направлены различно. Если мы «сходим» от общего к частному – это добро, если же «восходим» к общему – нет. Благо и зло находятся в дополнительном распределении как крайности многих промежуточных степеней подобия, истекающих свыше и пронизывающих нижние уровни иерархии; одно без другого невозможно, и только совместно они образуют цельность совершенства. Ведь законченные формы злу придает как раз благо – замкнутостью своего круга, накладываемого на векторы («сигналы») зла.