Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Уже показано, что системные соответствия, возникавшие между различными частями целого (а релевантно целое, не его части) формуют новый уровень отношения каждого отдельного имени к вещи. С точки зрения вещи важно не конкретное имя, а сущность этой вещи, понятая как имя. От целого (в современном представлении это система) – как бы исходит идея общего, а общее воспринимается как отвлеченное. Историки хорошо показали, каков был механизм осмысления сущего как общего, представленного в осмыслении философских терминов [Вейер 1964; Пейчев 1983; Камчатнов 1982; Колесов 1983; Поляков 1986; Замалеев 1987; Горский 1988; Бондарь 1990; Громов, Козлов 1990; Кнежевич 1991; Христов 1991 и др.]. Изложим полученные выводы в общем виде, учитывая специфику нашей темы.

Особый интерес к категориям [сущее] и [естество] заметен с X в.; они предстают как самые общие понятия. Сущее есть сущность идеи, естество – ее воплощение («материя – естество», согласно Азбуковнику), но их отношение представлено чисто материально, вещно: естество как вид в отношении к роду – существу. Таков первый момент снятия с вещи отвлеченного смысла: род в отношении к виду (синекдоха). Метонимический перенос расчищает путь мысли.

Но таким движением мысли определение еще не составлено. Естество – это, конечно, сълучай, поскольку предстает в своей единичной конкретности: естество просто есть; сущность, напротив, есть знак множественности: сущее суть. Бытийственный глагол представлен в настоящем времени, чем подчеркивается постоянность пребывания сущего наравне с естеством. И то, и другое имеет свои свойства, ибо свойство, по определению Азбуковника, – «еже имат что особно», это качества естества и сущего. Точка зрения от вещи в принципе есть точка зрения от конкретного, от настоящего, от материального.

А. Кнежевич показал, что процесс отвлечения от конкретного в словесных обозначениях дан как движение

«в действительном пространстве от низшего (нижнего) к высшим (верхним) частям тела: от самой низкой руки к высшему языку, затем глазу и, наконец, к наивысшей части тела – мозгу»,

ум же обретается где-то в центре, в середине, каковая у славян всегда определялась как сердце («мысли сердца» – самые глубокие мысли). Тем самым

«познавательно творческая часть тела – скрыта, внутренняя часть. По этому свойству она истиннообразна: скрыта от (внешних) глаз как истина»

[Кнежевич 1991, с. 166].

Отвлеченность идеи носит еще вполне вещественный характер, определяясь и обозначаясь посредством понятных символов: рука – язык – глаза – ум – сердце.

С точки же зрения языковых форм отвлеченность смысла фиксируется в имени, но «снимается» она с глагольных основ, поскольку и сам процесс есть действие отвлечения. Уже в древности определяются восемь глагольных основ, с помощью которых осуществлялось снятие отвлеченно мыслимого с конкретно вещного. Каждый из этих глаголов, сохраняя собственное прямое (конкретное) значение, метонимическим переносом создавал идею общего. А. Кнежевич [1991, с. 165] описал их в такой последовательности:

1 *быти (стати) как идея пребывания;

2 *хотѣти как идея возможности;

3 *мыслити как идея знания;

4 *являти (смотрити) как идея смотрения;

5 *бесѣдовати (глаголати) как идея говорения;

6 *родити (строити, творити и пр.) как идея действия;

7 *дьржати (яти и пр.) как идея взятия (при-ятия);

8 *дѣти (положити) как идея положения.

Все отвлеченные значения производных имен в истории славянских языков так или иначе соотносятся с этими восемью глагольными основами, причем четыре первые определяют действия вне человека, а четыре последние устанавливают пределы действия самого человека в вещном мире.

191

«Обращаясь к древнерусской философской мысли, мы оказываемся в зоне, отделяющей бытовое слово и философский термин, в зоне метафорического мышления, ибо процесс становления термина в некотором роде связан с приданием бытовому слову неспецифического с точки зрения обыденного языка метафорического значения. Изучение этого процесса – проблема не только филологическая, но и историко-философская»

[Горский 1988, с. 191].

По-видимому, такова общепринятая точка зрения на историю терминологической лексики в славянских языках, которой приходится возражать.

Сам процесс отвлечения есть действие, содержательно насыщенное, но если припомнить, что для эпохи раннего Средневековья идея вещи и есть ее имя, станет ясно: бытовое слово и есть философский термин. Видеть проблему раннего Средневековья сквозь призму современного понятийного мышления не значит решить такую проблему. Увлеченность терминотворчеством (вынужденное терминотворчество) свидетельствует о номиналистических тенденциях в эпоху раннего славянского Средневековья. Термин – это слово со своим смыслом, т.е. с идеей, адекватной вещи (или понимаемой как адекватная). Очень многое в этом смысле сделал именно Иоанн Экзарх. В текстах Иоанна много слов, нигде более не отмеченных; в «Шестодневе» около 5.400 лексем, из них 1.700 не отмечено в словнике «Старославянского словаря» [Благова 1980]. Некоторые греческие термины Иоанн переводил тремя-четырьмя славянскими эквивалентами, в конкретном контексте добиваясь нужного оттенка смысла, смысла текста, а не значения слова: по его мнению, лишь суждение в целом обладало смыслом. Так накапливалось большое число квазисинонимов, которые синонимами вовсе не являются, поскольку они обозначали не тот же референт или денотат, но разные идеи о них, взятые в различных контекстах.

Что говорит по этому поводу сам Иоанн Экзарх? В его «Шестодневе» не использован термин знак, однако имя (и его знамение) этому тексту известны. Имя существует «для действия ума», чтобы не одним лишь чувством ощущать, например, качества земли (жесткость, твердость, тяжесть) (л. 60 об.); отвлеченность качества представлена вещно, но как свойство «ума». Имя как слово –

яко знамения веществьныхъ вещий и дѣлъ

(л. 73 об.),

и нѣсть лѣпо звати чюждиимь именемъ, ихъже дѣлъ не имуть, аще и другые подобьни суть к нимъ

(л. 70),

так поступать – ошибка и грех: ибо именно таким образом назвал сам Бог.

Имя – признак вещи (и действий), по этой причине не следует смешивать имена, присваивая их чуждиимъ; границей вещи является ее имя, которое по этой причине и есть термин (в средневековом смысле – как terminus ‘граница’). Даже «бытовое слово» есть термин, но в этом термине возможны какие-то перемещения смысла, ведущие к отвлечению признаков подобия. Имена даются по обычаю:

аще и не суть естьствомь тождества, то имены бывають тождества по обычаю. Якоже и при иконахъ, еже суть образи, еже по стѣнамъ пишетъ: рекше человѣкъ и конь, и львъ – то же имя ему есть, точию по обычаю человѣкъ и конь и львъ сътворено (а не по сходству)

(л. 16 – 16 об.).

В современном переводе [Баранкова 1993, с. 188] это место передано так:

«Сходные предметы, даже если они не тождественны по своему естеству, бывают по обычаю тождественны по