Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

соединение несоединимых значений двух слов создает не метафорический эпитет, а именно символ (ср. греч. πεπλομα ‘погребальный саван’).

· Чръленыя щиты = красные + окровавленные;

· синии млънии = сверкающие + темные;

· дьрзъ = держащий + стремительный;

· бързый комонь = проворный + геройский, и т.п.

Каждый пример требует самостоятельного толкования, однако ясно, что образность эпитетов возникает благодаря множественности сочетаний, каждое из которых эксплицирует одно какое-то созначение исконного слова; такой эпитет стал «постоянным» много позже, благодаря тому, что на фоне свободных метафорических сочетаний он не имел свободы сочетаемости с другими словами.

Символичность целостного текста создается потому, что каждый эпитет функционально связан со своим именем существительным (буй только туръ, светлое только солнце, веща только душа, борзый только комонь и т.п.). Символический подтекст «Слова» определяется семантической парадигмой отношений внутри всего памятника; они образуют жесткую двустороннюю связь обозначений, никогда не случайных, но позволяющих вскрыть смысл символа; ср. противопоставления:

· кръвавые зорѣ – сини мьглѣ

· кръваваго вина – синее вино

· кръвавы брези – синии млънии и т.д.

– при возможном третьем семантическом измерении: основной признак эпитета изъясняется значением имени существительного, ср. грозный – грозою, кръвавый – кръвию и под. Тройная увязка однокоренных слов: в сочетании-формуле, в парадигматических связях и в категории (через определенную часть речи) – объясняет необходимость оставаться в границах традиционных формул. Семантическая сетка в трех измерениях подобия и порождает контекстный символ.

В памятнике намеренно противопоставлены прилагательные символического значения и значения реального. При общности референта денотаты (отношение к уподобляемому предмету), могут быть различными, ср. обозначение белого:

· на… сребрьныхъ брезѣхъ,

· сребрьными струями,

· сребрьней сѣдинѣ

(= серебро по цвету = как серебро = белое), но:

· сребрено стружие

(сделано из серебра; прилагательное употреблено в краткой форме, т.е. близко по форме к существительному); наоборот:

· бѣла хорюговь,

· бѣлымъ гоголемъ

– реальный цвет обозначается словом прямого цветового значения (цвет показан не через «вещь»). Ср. ту же закономерность в противопоставлении обозначений красного цвета (кръвавый – символического, багряный – реального) и черного цвета (синий – символического, черный – реального), и т.п.

Стилистическое средство – эпитет – на самом деле есть семантическое условие экспликации десигнатов.

155

Метонимия также участвует в образовании символов, поскольку она и сама по себе эмблематична по функции: называет владение по владельцу, место обитания вместо населяющих его, народ вместо страны или страну по названию народа. Метонимические переносы отражают устойчивые смысловые связи между реальными объектами, а не развивающиеся в сознании признаки. Если метафоры, во всех их видах, отражают ключевые понятия культуры (для нас – антропоцентрические), то для метонимии характерен «производственный» принцип отсчета наблюдаемых признаков и их взаимных отношений (в «Слове о полку Игореве» это дружинная терминология). Другими словами, метафора идеологична, представляя как бы высокий стиль, а метонимия прагматична в проявлениях стиля среднего. Давно замечено (и это характерно для эпохи раннего Средневековья), что

«преобладающий троп в „Слове“ – не сравнение и не метафора, а метонимия или синекдоха. <…> Таким образом, не только сама метонимия, но „метонимический способ мышления“ могли бы считаться характерными для „Слова о полку Игореве“»

[Лихачев 1985, с. 241 и 244].

Создавая образность текста, метонимия путем расхождения переносных значений слова одновременно служит для последовательного противопоставления конкретно-бытовых, исходных, и отвлеченно-интеллектуальных, переносных, значений одного и того же слова, тем самым разрушающего устойчивый символ. Поскольку для средневекового сознания важнее не содержание, а объем понятия, на первом месте и оказывается метонимия. С ее помощью выявляются все возможные – по смежности – связи реального предметного мира, который и воспринимается благодаря этому в подобии другому, таинственному и неясному миру сущностей. Таков принцип действия символа: одно понимается через другое. Текст «Слова» буквально насыщен примерами такого рода.

156

Ту же роль наполнения понятия признаками различения исполняют и некоторые формы предметафоры, прежде всего катахреза и металепсис.

Катахреза – средство семантической конденсации текста с помощью ключевых слов данной культуры (символ). В «Слове о полку Игореве» катахреза строится на основе дружинных представлений о стали и оружии, переданных с помощью общего для них глагола (основная переменная текста). Ограничимся несколькими примерами.

Игорь истягну умъ крепостию своею, поостри сердца своего мужеством,

т.е. крепостью, поскольку ум, сердце и сталь соединяются в уподоблении друг другу посредством возможных их сочетаний с глаголом поострити.

Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ скована, а въ буести закалена,

– речь идет о мечах, поскольку чувства и сталь также связаны через общие для них сочетания с глаголом.

Тъи бо Олегъ мечемъ крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше

(крамолу ковати повторяется неоднократно) – здесь результат (сама крамола) обращен к причине (куют мечами) указанием на общность процесса (ковали), и т.п. Перекличка семантически важных определений, входящих в различные словесные формулы, создает неуловимую сеть ассоциаций по смежности, которые были вполне понятны современникам автора.

Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ – на жестоцѣмъ его тѣлѣ – храбрая мысль носитъ ваю умъ на дѣло

и пр., – в последовательном нагнетании формул возникает соотнесение признака по предмету посредством семантического наведения на него:

Рис.

жестокъ: харалугъ (на) тѣло (панцирь)

храбръ: сердце (в) тѣло / дѣло (мысль)

и т.п.

Таким образом, катахреза выступает средством поиска признаков сходства путем сопоставления сразу целых предметов, поскольку внутренние свойства сравниваемых объектов еще неизвестны. Совмещение в мысли одновременно представлений о душе, о сердце и о теле с панцирем (в или на теле) показывает, что перенос осуществляется по принципу метонимии (или синекдохи как частного ее случая). Катахреза содержится в самом языке, в той мере, в какой язык отражает действительность, и потому может быть представлена с помощью специальных грамматических средств, впоследствии, может быть, уже и переставших быть понятными (судя по тому, что и современные толкователи этого классического текста уже не воспринимают их). Ю. Бешарова показывает это на примере:

сѣяшеться и ростяшеть усобицами

– то, что сеется и затем прорастает, сделано с помощью орудия сеяния и прорастания: действующая сила и объект воздействия совпадают в мысли [Бешарова 1956]. Взаимоотношение субъекта и объекта и соединяющей их действующей силы (которая в свою очередь воспринимается синекдохически как субъект действия) в древнерусском тексте логично показано агглютинативным расширением форм имперфекта (в представлении его обобщенно-настоящим: флексия презенса -ть) до образования взаимновозвратного значения ([sej-aše]-tь-s’а и [rost’-aše]-tь-s’а) при творительном взаимного действия усобицами (в квадратных скобках