Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

всего, у имен прилагательных и особенно у глаголов. Может быть, это связано с тем, что данные грамматические разряды слов выступают как предикаты в устной формальной речи, методом уподобления (не сравнения!) развивающей соответствующее значение; ср. кровь – зоря кръвава – кръвава(я) зоря – с усилением предикативности вплоть до экспликации признака уподобления (отождествления).

Перенесение осознается только на фоне исконного значения слова; так и возникает своего рода праметафора, которая действует на уровне целостного восприятия отождествляемых объектов, а не как средство вычленения уже осознанных и сознательно сопоставляемых (сравниваемых) признаков этих объектов. Таким образом, еще не происходит полного отрыва переносного значения от значения номинативного, и номинативного – от этимологически образного (всякое исходное значение корня есть значение «образное», ибо представляет первый «выход концепта» в содержательную форму; необходимо помнить об этом). Подобный разрыв смысловых связей в границах словесного знака вообще невозможен пригосподстве метонимического типа мышления посредством синкрет-символов.

153

Сделаем предварительные замечания о характере метафоричности старых текстов.

Поскольку старые метафоры сравнивают не отвлеченные от «вещей» признаки, а целиком отождествляют эти вещи друг с другом, они и не являются в полном смысле метафорами скрытого сравнения. Подобное познается подобным, вещь через вещь – таков этот взгляд на слово и представление, взгляд с точки зрения вещи. Это первое отличие старой метафоры от современной авторской метафоры, оно отражает установку на референт.

Второе отличие определяется сказанным. Уподобление одной вещи в процессе познания, с целью уяснить само их подобие – формирует образ в подобии, не имеющем отношения ни к точности понятия (что можно было бы выразить сравнением с помощью точьно: он точьно сълньце), ни к условности самого словесного знака (что можно было бы выразить сравнением с помощью словьно или даже будьто) – это именно уподобление-отождествление, проводимое обычно с помощью союза акы ‘в точности такой же; тот же’. Именно подобие «в-рез-ает» в первую содержательную форму требующий об-раз-а концепт.

Третье является выводом из данных посылок. В формировании образного понятия ведет именно предметное значение (денотат), и тем самым происходит изменение десигната. Уже сказано, что смещение денотата приводит к перенесению десигната. Не сравнение отвлеченных признаков, а уподобление конкретных предметов вызывает в сознании представление об общности их признаков. Глубина сердца – метафора, которую мы уже извлекли из сочинений Иоанна Златоуста, – это, вполне возможно, старая метафора, поскольку «сердце» отождествляется с сосудом («чашей») и предполагается, что эта чаша полна влаги. Возможность предположения чего-то, как и возможность опущения какого-то признака само по себе останавливает внимание, заставляя предполагать, что речь идет о чем-то, что «выше метафоры». Ясно, что перед нами какая-то особая метафора, и что эта метафора не допускает отождествлений типа глубина мыслей или глубина чувств, вообще никаких сопоставлений с отвлеченными понятиями. И это естественно, поскольку сами по себе эти старые метафоры и являются средством (одним из средств) создания отвлеченных значений.

Переименование-метонимия («инословие» древнерусских риторик) есть прием обозначения вещи по одному из случайных признаков; следовательно, тут важен объем понятия, в процессе уяснения которого и создается денотат D. В высказывании:

«Лев Толстой – автор „Войны и мира“»

– нет ни реального, ни идеального признака самой личности писателя, с помощью которых могло бы состояться создание настоящего понятия о нем. Признак поверхностно внешний, но характерный для денотата в данное время и в известной ситуации высказывания. Это речевое усилие есть момент отчуждения вещи в пользу представления о ней. Раскрытие символа символическим способом.

Таким образом, всякая предметафора отсылает мысль к референту, не имея дела с десигнатом; а поскольку образ – по определению – не имеет R, необходимым оказывается его совмещение с тождественным ему символом, который, напротив, указывая на референт, не имеет собственного десигната и денотата. Образность метафорической предикации состоит в том, что, видоизменяя предметное значение, мы одновременно – методом проб и ошибок – отыскиваем новые признаки, с помощью которых, во-первых, удобно воспроизводить содержание понятий, постоянно возникающих в сознании, а во-вторых, производить операцию отвлечения, абстрагирования.

На анализе терминов и понятий, извлеченных из славянского перевода сочинения Георгия Хировоска «О образѣхъ» (X в.), показано, что все тропы и фигуры, переведенные славянским книжником (он перевел не весь текст) так или иначе связаны с истолкованием символа, поскольку «в средневековой литературе господствует символ», а в данном сочинении «метафора смешивается с символом» [Станчев 1985, с. 15 и 44]. (Ср. также работу: [Гранстрем, Ковтун, 1977].) Конкретные описания древнерусских художественных текстов подтверждают, что вплоть до конца XVII в. господствующим тропом оставалась метонимия – с помощью которой раскрывался традиционный символ [Колесов 1993; Мельников 1994]. Образцом и здесь служило «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Ключевые слова текста развертывают смысл символа в цепочке метонимических переносов, ср.: языкъ ‘(телесный) орган речи’ > ‘речь’ > ‘народ (обладающий такой речью)’ > ‘христиане (внимающие такой речи)’ > ‘русские христиане (новые люди)’ [Мюллер 1971].

Используем все эти данные в качестве исходных для последующего анализа.

154

На примерах из «Слова о полку Игореве» покажем своеобразие древнерусских стилистических форм, которые обслуживали этот процесс семантического смещения в содержательных формах концепта.

Эпитеты прямым образом выражали признак отождествления. В любой формуле прилагательное сохраняет одновременно и прямое свое значение, и переносное, которое обусловлено контекстно. В основе такого совмещения лежит символическое уподобление:

· железо – полк,

· жемчуг – душа,

· злато – слово,

· краса – дева,

· кровь – зоря,

· сребро – вода

и пр., – которое во взаимном соотношении двух имен (одно из них становится эпитетом по отношению к другому) и порождает относительное прилагательное в данном устойчивом сочетании слов. По степени абстрагированности относительное прилагательное выше качественного, поскольку оно отражает представление о качестве данного класса предметов, а не отдельных предметов: путы – мечи – латы одинаково железные, но и полки (= вооруженные люди), снабженные этим предметами, – тоже железные. Таков метонимический перенос смысла в воинской формуле, которая организуется привычным для сознания образом. Такое же развитие мысли и в формулах типа жемчюжная душа, златое слово, сребрены струи и под.

Наложение на словесный образ неких символических значений обогащает уподобление новыми признаками. А Святославъ мутенъ сонъ видѣ – в определении присутствует не только множество значений самого славянского слова, но и влияние греческого словосочетания со значением ‘(из)менять’. И тревожащий, и смутный, и одновременно беспокойно-сменяющий печальные обстоятельства описываемого события, и множество других созначений можно восстановить в этом эпитете. У качественных прилагательных полнее представлены символические значения, подтверждаемые и широким контекстом всего произведения.

· Бѣла хорюговь = белый + светлый;

· зелену траву – зелену паполому;

· черна трава