Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

стороны общины (срамят), а представляло просто физическое ощущение зябкости («мороз по коже») в сочетании со столь же конкретным физически ощущением оцепенения, и т.п. [Лотман 1967; Ларин 1977, с. 63 – 72]. Компоненты сочетания не вносили в новую литературную формулу отвлеченного значения, наоборот, они получали такое обобщенно собирательное значение первоначально в границах этой понятийной формулы, и только затем уже сохраняли его в словарном порядке при самостоятельном употреблении слова.

Подобный тип построения парной оппозиции целиком исходит из древних представлений о сущности и содержательности подвергнутых сравнению физически конкретных явлений, таких как низ – верх, правый – левый, передний – задний и пр., которые даны как архетипы мысли, снятые с реальности предметного мира, в его пространственной развертке. Именно такой классификационный принцип выявления новых понятий через сложение слов использовали древние писатели, в том числе и Аристотель, и его средневековые последователи.

147

С описанным процессом удвоения форм внутренне связан процесс удвоения смыслов в одном, отдельно взятом слове. В результате создание символического значения происходило быстрее.

Значения греческих слов, несомненно, откладывались в литературном языке славян, поскольку они входили в обиход через образцовый текст. Необходимо отличать семантическое содержание славянских слов от значений их греческих эквивалентов.

Например, в греческом слове δοξα имеется значение ‘блеск, сияние, яркость’ и одновременно ряд значений ‘чаяние, надежда, видение, мечта, призрак’, но в форме множественного числа – ‘высшие власти’, признаками которых, надо полагать, и являются все перечисленные атрибуты (значения слова докса). В связи с этим в древнерусских текстах, не без влияния устоявшихся литературных штампов, появляются сочетания типа слава и держава, слава и величество (так уже в «Печерском патерике» XIII в.), венец и слава и под., потому что одним только словом в данных контекстах невозможно было бы перевести греческое слово δοξα. Включение распространителя смысла позволяет как бы раскрыть внутренний образ греческого слова, который иначе остался бы непонятен славянскому читателю. В обширных редакциях переводных текстов подобные формулы могли удваиваться и расширяться бесконечно; так, в «Житии Василия Нового» XII в. при описании «высших властей» – властей небесных, переводчик прибегает к расширениям типа слава и светлость и сияние, честь и слава и власть и весь разум, и мн. др., причем всегда при этом сохраняются исходные слова сочетания: слава и держава. Многозначность греческого слова переводчики передают аналитически через сочетание славянских слов, только совместно содержащих весь спектр значений одного греческого слова. Слово разворачивается в текст. То же касается многих греческих слов, например, τιμη ‘мерило ценностей’, ‘часть добычи’, ‘возмещение, воздаяние’, ‘награда, достоинство’ и т.д., которое, между прочим, с полным правом передается славянским словом честь (чьсть) = часть. Некоторые переводчики с большим мастерством «играют» возможными сочетаниями славянских слов, способными передать многозначность оригинального текста (в этом отношении выделяется, например, «История Иудейской войны» Иосифа Флавия в древнерусском переводе XII в.).

В принципе, то же относится к любому греческому слову в определенном контексте: возникает игра смыслами, которая воспринимается как словесный образ, но, коль скоро этот образ перенесен в другие контексты, он становится символом. Рука становится символом власти, честь становится символом достоинства, слава становится символом почитания и т.д. в бесконечности проявлений славянского слова. Отвлеченность другого значения слова возникает спонтанно как отражение известного контекста, и предстает как понятие – понятие, совмещенное с исходным образом самого славянского слова. Но образное понятие – и есть символ. Другой возможности создания символа у древних писателей – переводчиков – не было.

148

Наряду с удвоением слов интересен также процесс раздвоения форм. Он отражает возникший в сознании параллелизм представлений, точнее – понятия в образе, по признакам: высокое – обыденное, сакральное – мирское, отвлеченное – конкретное и т.п., причем в этих дифференциациях реальное, идеологическое или логическое представлены совместно как общая оппозиция в словесной форме. Референт, денотат и десигнат существенным образом не дифференцированы. В известном смысле это – одно и то же, поскольку реально осознается только референт в идеологической форме десигната, что и служит для логических операций мысли в виде денотата. Содержание, форма и функция – что, как и для чего – синкретично едины, так что (выражаясь еще одним образом) смысловое, стилистическое и логическое в явленных контекстах предстают каждый раз в различном обличии.

Принцип раздвоения форм рассмотрим на примере полногласных / неполногласных морфем – классическом примере такого рода.

Хорошо известно, что распределение полногласных / неполногласных форм в древнерусском языке было подчинено определенной норме [Колесов 1989, с. 264 – 268].

Сначала возникает как бы специализация основного значения слова, метонимически развивается ближайшее переносное значение неотвлеченного свойства (городъ ‘огород’ – градъ ‘крепость, детинец’); раздвоение связано пока еще с собственным значением слова и равно семантической редупликации типа думу думати. В зависимости от принадлежности к определенной части речи полногласная и неполногласная формы одного корня (знака) выражают различные степени отвлеченности: глаголы – самую низкую, тогда как у имен вырабатываются некоторые категориальные признаки, пока еще увязанные со значением грамматической категории (предмет, качество, свойство, отношение или что-то еще). Последовательное усиление степеней отвлеченности в соответствующих словах (типа болого – благо) приводит к развитию чисто семантической корреляции имен (не ранее XV в.). После того, как словообразовательная модель сложилась, началось накопление новых параллельных форм, и в современном языке их используется около двухсот.

Как происходил этот процесс, демонстрируют древнерусские тексты во всей сложности своих семантических дифференциаций. Изберем для примера текст «Слова о полку Игореве». Л.П. Якубинский [1953, с. 324 – 327] показал, что за стилистической дифференциацией форм скрывается семантическое их расхождение. Например, слова типа время, предъ, чресъ и под. одинаково распространены и в церковнославянском, и в русском языке, но формы, имеющие варианты, семантически распределены по принципу, описанному также С.П. Обнорским [1946] (гласъ ‘возглас, отзвук’ – голоси ‘звуки речи или пения’): прямое, исходно номинативное значение слова всегда соотносится с «русским» полногласным вариантом, а переносное, обычно возникшее на основе метонимии, со «славянским» неполногласным, ср.: голова – глава как ‘жизнь’, на борони – брань как ‘битва’ и т.п. Семантическая дифференциация корней подкрепляет стилистическое распределение словоформ, стилистическое разграничение восполняя до содержательного смысла, тем самым создавая подтекст для каждого контекста. То же и в распределении эпитетов в тексте «Слова о полку Игореве»: неполногласные формы – при переносном или отвлеченном значении, ср. дѣти бѣсови кликомъ поля прегородиша (конкретное значение), а храбрии русици преградиша землю русскую чрълеными щиты (соединение конкретного и отвлеченного значений, употребление слова в переносном смысле). Особенно явно такое распределение предстает у глаголов: в инфинитивной основе преобладают неполногласные морфемы (преградиша, преклонишась), в основе настоящего