Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Фиксированная в словесном знаке, эта система постоянно расширялась формально, с тем, чтобы сохраниться содержательно.

На основе ментализации в продолжение всего Средневековья развивался обусловленный ею процесс символизации полученных таким образом знаков новой культуры. Происходило это естественным путем, на основе семантических возможностей самого слова (преобладал метонимический способ расширения смысла в вариантах значения) [Колесов 1989, с. 259 – 272].

Например, это могла быть простая транспозиция, т.е. функционально оправданный перенос общего значения слова в узкую сферу употребления, вследствие чего опять-таки изменялся объем понятия (чисто метонимический результат); ср. терминологически оправданное сужение значений у слов вина ‘причина, источник’ – до значения ‘проступок, грех’; вещь (слово синкретически многосмысленное) – до значения ‘предмет (артефакт)’; живот ‘жизнь’ – до узкого значения ‘желудок’ и т.п. [Колесов 1989, с. 180 – 188; 1976, с. 260 – 264; а также Колесов 1978, 1985].

Семантическое наведение заимствованного символа как источник метонимического углубления семантики славянского слова показано на примере лексем глубина, дорога, звезда, зверь и пр. Три других типа развития символических форм требуют разъяснений.

138

Семантический синкретизм слова естественного (живого) языка в новых условиях требовал преобразований. Снятие семантического синкретизма имени происходило в серии постепенных смещений семантической перспективы слова. Этот процесс, в свою очередь, удобно показать на пространственно ориентированных терминах, в них наглядно видна последовательность снятия значений, сопровождавшаяся материально представленной сменой лексем. Например, последовательность в замене терминов, обозначавших правую и левую сторону, такова [Колесов 1978]:

оппозиция: исходная древнерусская старорусская лексемы: дѣсный – шуии дѣсный – лѣвый правый – левый снятие значений ‘правый – левый’ ‘правый – левый’ ‘правый – левый’ ‘правильный – ложный’ ‘правильный – ложный’ ‘праведный – кривой’

Перемещение внимания с одной стороны противопоставленных пар на другую связано с маркированностью того или иного оппозита (выделен); термин заменяется, первоначально только как вариантная возможность, контекстно или стилистически, лишь у немаркированного по данному признаку оппозита. Маркировка, т.е. наличие различительного признака, определялась установкой на сакрально или реально обозначенный характер оппозиции, а такая установка изменялась в связи со сменой культурных парадигм, ср. установку сакральную (десный – с освященной руки) и профанную (левый – с той стороны, где сердце). Снятие семантического синкретизма путем последовательного устранения тех или иных значений слова, контекстно выявленных на фоне содержательных форм слова (в столкновении образа и символа в несовпадающих их значениях) создавало возможность для аналитической деятельности сознания, подготавливало мысль к переходу от образно-художественной (символически ориентированной) мысли к отвлеченно-понятийному мышлению, вело от иллюзии знания к личному познанию, от состояния к процессу. Образная сила слова, т.е. образ как единственная содержательная форма слова, не исчезала, она сохранялась в контексте, обусловив в дальнейшем широкое развитие идиоматики, фразеологии, устойчивых сочетаний и пословиц, тогда как отдельное слово все более терминологизировалось, сосредоточивая в себе единственно точное, понятийное значение. Захватывая один словесный знак за другим, этот процесс вобрал в себя все ключевые слова культуры, поскольку в результате ментализации – совмещения словесного образа с заимствованным символом – возникла реальная возможность этот «суррогат понятия» пре-образ-овать в настоящее понятие.

139

Механизмы ментализации вообще многообразны, невозможно описать их все. Однако объединяет их одно общее свойство: ментализация предусматривает творческое сопряжение семантики образа в славянском слове и семантики символа в культурном контексте. Символ не привносится в культуру в готовом виде, но истолковывается посредством знакомого образа. На основе символа постепенно формируется гипероним литературного языка.

Гиперонимизация постоянно подпитывалась контекстными значениями слова. Так, в соответствии со значениями греческих слов, обозначавших один из аффектов, использовали славянское слово гнѣвъ, которое первоначально ничем не отличалось от других, столь же конкретного значения, слов типа ярость, лют(ость), гроза и пр. Более того, слово гнѣвъ выделялось своим конкретно вещным значением, по своей внутренней форме оно родственно значениям слов гнить, гной. Гнев как душевный гной – такова могла быть типичная мотивировка при истолковании исходного значения слова.

Но именно этим словом перевели целый ряд греческих, обозначавших различные степени развития данного аффекта в его конкретном проявлении: от раздражения со стороны (οργη) к досаде по этому поводу (αγανακτεσις), затем упреку (επιπλεξις), который, в свою очередь, вызывал сердитость (παροργισμός) и, следовательно, угрозу (απειλη), сопровождаемую злобным чувством гнева (θυμος), за которым находилась, постоянно развиваясь, прямая исступленность и безумие (μανια) с естественным его результатом – с обличением или возмездием (αμυνια). Весь спектр аффекта передавался единственным словом, но в конкретном контексте, всегда уточняясь смыслом перевода, так что происходила специализация значений, впоследствии вызывавшая к жизни множество синонимов, словообразовательных параллелей и тонких преобразований контекстов.

Этот ряд значений, ввергнутых в синкретичный смысл славянского слова гнѣвъ, представляя собою аналитический разворот семантических co-значений, напоминает эпический прием описания вещи через представление множества ее признаков. Если вглядеться в принцип построения семантической структуры словесного знака, легко заметить, что на другом уровне – на уровне сем, а не лек-сем – осуществляется своего рода металепсис: по вещным проявлениям действия гнева (они воспринимаются как признаки качества) в сознании построяется сама «вещь». В «Слове о полку Игореве» находим подобный прием, совмещающий в себе и эпический прием, и риторический троп: по вещным признакам воинского знамени (чрьленъ стягъ, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружие) воссоздается представление о самом знамени, имя которого опущено. Гипероним возникает в сознании до того, как появляется знак его воплощения. Мысль предшествует слову, как заметил еще А.А. Потебня, но с одной оговоркой: эта мысль – этому слову.

Что же касается нашего примера, то со временем, в той мере, как и другие переводы с самых разных языков, и прежде всего с латинского, стали использовать именно слово гнѣвъ, оно стало знаком данного аффекта. В сущности, во всех использованных для семантического наращения смысла (метонимически!) переводных контекстах не было ни одного буквального соответствия славянскому слову гнѣвъ в его исходном значении, но все совместно, в своей совокупности описывая движение аффекта, они и составили содержание понятия о гневе, а слово гнев стало гиперонимом литературного языка. Забвение внутренней формы слова, т.е. национального его образа (гнев – гноит, т.е. распаляет ярость), объясняется именно тем, что семантика слова развивается от образа к понятию – путем совмещения исходного образа с заимствованным символом. Таково основное направление в развитии семантической структуры славянского слова, снятого с культурного текста и насыщенного подтекстом культуры.

Но в результате подобных движений смысла в слове развивалась