Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

как языка культуры. В отличие от естественного (разговорного) языка, употребляемого в бытовой сфере деятельности (профанный язык и даже профессиональный язык), который нуждается в обогащении коммуникативно необходимыми и разнообразными формами, литературный язык как средство интеллектуального действия ориентирован на усложнение смыслов, отсюда его установка на семантическое развитие языковой системы.

129

Самым первым способом получения новых обозначений стало простое заимствование. Даже важнейшие термины христианского культа были заимствованы славянами задолго до принятия христианства, и притом не из греческого языка, а через языки-посредники: буквы, крьстъ, мьзда, олтарь, оцьтъ, попъ, постъ, цьркы, цьсарь и т.п. [Буслаев 1848, с. 105 – 130]; древнейшие грецизмы, попавшие и в первый перевод евангельских текстов, были – акриды, ехидна, кринъ, лепта, пира, санъдали, сикеръ и даже аминь [там же, с. 203 – 207]. Первоначальные, кирилло-мефодиевские переводы с греческого языка вообще содержат множество заимствований, которые позже сменились в тех же текстах кальками или соответствующими славянскими словами:

· аеръ – въздухъ (или духъ),

· олтарь – жьртвьникъ,

· трапеза – дъска,

· хитонъ – риза,

· кивотъ – ковьчегъ,

· идолъ – кумиръ,

· ангелъ – вістьникъ,

· сикера – вино,

· иерей – святитель,

· скиния – кровъ

и пр., обычно только в сфере культового обихода.

Пределы заимствований легко обозримы. Не заимствовались, например, обозначения реалий:

· миръ, а не космосъ,

· иноязычникъ, а не варваръ,

· бѣсъ, а не демонъ,

· вьселеная, а не ойкумена,

· невѣста, а не нимфа,

· сердце, а не кардиа;

ср. также термины социального быта и отвлеченные слова:

· не архонт или гегемон, а князь,

· не агония, а подвиг,

· не тагма, а чинъ,

· не морфе, а образъ,

· не нус, а умъ,

· не эпос, а слово,

· не дике, а правда,

· не кризис, а судъ,

· не апатия, а льсть,

· не номос, а законъ и т.п.

Все слова, которые в этом кратком перечне представлены как еще не воспринятые греческие, с течением времени были заимствованы и стали словесным материалом при создании современных (в том числе и научных) терминов. Предусмотрительность наших предков оказалась нелишней.

Нужно отметить также основное отличие древних заимствований из культовых текстов от современных нам заимствований. Древнейшие не были свободными от контекстов, в составе которых они перешли к славянам, и эти контексты попадали к ним в письменной форме переведенных текстов. Заимствовалось словосочетание целиком, почему и заимствованные слова оказывались фразеологически связанными. Лепта, талантъ, легионъ и пр. до сих пор сохраняются в определенных сочетаниях, ставших идиомами, ср. внести свою лепту, зарыть свой талант, имя им легион. Современные же заимствования приходят к нам в общем контексте культуры, а не в узком словесном контексте образцового текста. Отсюда – сегодня – постоянная сменяемость культурных ориентиров, частая смена источника заимствования по совершенно внешним признакам: в XVIII в. из французского, в XIX в. из немецкого, в XX в. из английского, из соответствующих национальных субкультур со множеством свойственных им терминов, частных значений слов и неопределенностью выражений, которые только засоряют собственный литературный язык. Возникают даже повторения, которые остаются в русском языке, если русская ментальность находит возможным разложить заимствованные термины по определенным различиям. Например, французский термин цивилизация и немецкий культура расположились в соответствии со славянским пониманием двойственности мира: духовное культурно, ибо восходит к культу, материальное же создает цивилизацию, поскольку связано с обслуживанием гражданского общества (лат. civilis ‘гражданский’). Примеров подобного удвоения заимствованных слов много, нам важно показать особенность славянской ментальности, согласно которой в языке сохраняется только то, что рано или поздно откладывается в собственной традиции как сущностная характеристика бытия или сознания, что обогащает эту традицию, но только исходя из нее самой.

130

Такова логика органического врастания национального сознания в «общечеловеческие ценности». В наше время господствует совершенно иное представление о функции заимствований. Заимствования воспринимаются как готовая сеть парадигматически, т.е. системно обусловленных номинаций, обслуживающих определенную культуру, и потому в модном рвении заимствуется целиком. Это не что иное, как насильственная смена ментальности. Консенсус, детант, плюрализм, диссидент, менеджер, сервис, шеф, мэр, дизайн, хобби и сотни других, в искаженном произношении и обессмысленном значении, – все они создают интеллектуальную интервенцию в сферы национальной речемысли. Такая форма заимствования не восполняет национальную ментальность до цельности мировых стандартов, она способна только заменить существующую в языке систему обозначений, вытесняя последнюю.

Наоборот, принцип заимствования, заложенный в древних славянских культурных текстах, обладал огромной мобилизующей силой развития как языковых форм, так и сознания. Он создавал механизм порождения новых речевых формул, что как раз и было важно в условиях преобладания устной речи и потому, что Средневековье пользуется не отдельным, автономно поданным словом, а речевыми формулами. Формульность такой речи никогда не превращалась в штампы, как это происходит с современными устойчивыми выражениями. Не превращалась, поскольку в основе подобных формул лежал порождающий смысловой принцип: истолкование символа через словесный образ славянского слова.

«Понятие заимствования не исключает ни предварительного расположения именно к такому заимствованию, ни стремления ассимилировать заимствованное, изменяя его известным образом, свойственным родному языку»

[Потебня 1958, с. 251].

131

Процесс этот заметен и на тех примерах заимствования новой культурной традиции, которая сопровождалась калькированием, т.е. поморфемным переводом заимствуемого слова, или простым переводом на славянский язык.

Греческое выражение διδοναι τα νωτα было переведено дословно как (въ)дати хрьбьтъ. При этом значение греческого глагола позволяло варьировать славянскими словами, что и было использовано при переводе: не только дати, но также и показати хрьбьтъ. Дословный перевод не способствовал ясности, поскольку не сохранял смысла греческой формулы: враг бежит, показав плечи. Вследствие этого происходило еще одно изменение, сближающее смысл выражения со значением составляющих его славянских слов (своего рода наводка на семантическую резкость), в результате чего и возникла распространенная воинская формула показати плещи (плечи).

Сразу же возникает вопрос о стилистической и семантической квалификации состоявшегося изменения. Обычно полагают, что формула дати плеща – это метафора, а показати плечи – метонимия. Это сомнительно, поскольку (въ)дати плеща (хрьбьтъ) является переводом с другого языка и, следовательно, в славянском все выражение целиком является не метафорой, а законченным символом. Метафора не заимствуется, она создается. Но символика выражения, быть может неизвестная славянам до этого заимствования, была переработана в типично славянской образной форме. Предпочтение глагола дати в древнейшем переводе понятно; многозначное слово употреблено в значении ‘бежать, обратиться в бегство’ или даже ‘показать’. «Освежение» словесного образа одновременно является и логическим уточнением формулы: показати плеща вместо (въ)дати хрьбьтъ есть конечный момент развития термина, в основе которого лежит греческий символ и славянская форма его воплощения – образ. Смещение же семантики в самом древнерусском языке происходит на основе метонимии, т.е. согласно принципу, наиболее