Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

конце XVII в. с перемаркировки норм, социальных и духовных, в связи с новым отношением к проблемам познания; рождение идейности становится направляющим все потенции общества и государства движением мысли в новой культурной парадигме (ее духовный символ многолик, ее эмблема неопределенна и многоименна, носителем ее является не государство, а общественная среда, часто находящаяся в оппозиции к власти).

В XX в. совершаются великие синтезы и вместе с тем происходят великие разрушения. Трудно определить границы между тем и другим, между разрушением и новым синтезом. Иногда кажется, что все рушится, хотя на самом деле свершается новый синтез; иногда же, наоборот, – на фоне кажущейся стабильности происходит некий распад. Неявность происходящих изменений определяется неопределенностью идеалов и многоликостью идей, которые приняты на вооружение обществом. Многоуровневый характер современного литературного языка позволяет до времени скрывать многое, что можно было бы эксплицировать при первом же предъявлении. Высокий символизм словесного знака помогает «говорить молча» и «молчать громко» – с одинаковой безнадежностью что-либо понять. В высшей степени проявляется это сегодня, когда, пожалуй, весь мир живет в режиме «риторического мышления».

Можно по-разному называть подобную смену культурных парадигм, но понимать это следует все же одинаково. И.П. Смирнов говорит о тех же этапах в логических терминах как о последовательной смене конъюнкции, антиконъюнкции и дизъюнкции в мышлении [Смирнов 1991], Д.С. Лихачев [1958] и Св. Матхаузерова [1976] говорят о смене литературных стилей или связанных с ними «стилей жизни», мы говорим о столь же последовательной смене базовых классификационных принципов исчисления объектов (эквиполентный – градуальный – привативный), – и все это касается различных содержательных признаков самого объекта, т.е. культурных парадигм. Они изменялись в соответствии с законами собственного развития, а не под давлением тех или иных исторических интерпретаций реального процесса. Всегда остается нечто, находящееся за пределами эмпирического толкования фактов, что в действительности и направляет процесс развития в его истории.

123

Соотношение символа как знака и семантического синкретизма как воплощенного в нем содержания определяет установку на известные синтаксические формы выражения символа в тексте. Древнейшая и древняя системы языка славян в том виде, как мы можем их реконструировать, предстают системами синтеза, т.е. характеризуются отсутствием аналитических средств воплощения и передачи синкретизма словесного знака.

Грамматические классы слов распределяются по фонетическому принципу – в зависимости от гласных или согласных, которыми завершаются основы; грамматические категории определяются и опознаются по формальным признакам, например, по характеру синтаксической сочетаемости слов (категории рода, числа, падежа, лица и пр. долгое время остаются на уровне морфологической мотивированности смежными формами, они неспособны выступать самостоятельно и вне контекста).

Особенности синтаксиса также указывают на устную речь как на основную форму передачи сообщения. Предложение есть минимальная часть высказывания, объединяющая ряд слов признаками коммуникативности (содержание сообщения), предикативности (связь с субъектом действия) и модальности (связь с субъектом речи); оно создается с помощью определенного набора речевых, традиционно устойчивых формул, которые друг с другом – в пределах данного предложения – соотносятся синтагматически (последовательность использованных формул речи относительно ядра высказывания) и риторически (соотношение тех же формул по семантико-стилистическим параметрам). На примере «Слова о полку Игореве», памятника конца XII в., можно видеть особенности структуры и смысла высказывания. Предложение выделяется простой структурой (подлежащее – сказуемое – дополнение), краткостью (в среднем пять слов в предложении) и выдвижением в начало высказывания подлежащего (реже – сказуемого) или связанного с ними определения (очень редко), но никогда не дополнения и не обстоятельства. Часто отсутствует глагол-связка, иногда – подлежащее, если действующее лицо указано в сказуемом (определенно-личные предложения). Синтаксическая перспектива высказывания передается с помощью хорошо разработанных причастных конструкций и оборотов, но сложные предложения чрезвычайно редки (вопрос, существовали ли они в устной речи вообще).

В целом можно говорить, что словесный знак в таком тексте всегда предстает в обрамлении комментирующих или уточняющих его смысл других – служебных – слов, а семантическая цельность словесной формулы становится материалом для построения простых предложений. Синтаксическая связь на уровне словосочетания – преимущественно согласование, на уровне ряда высказываний – сочинение. Особенность такого синтаксиса в том, что ядерным элементом высказывания является готовая к употреблению традиционная формула, согласованная со смыслом содержащегося в ней символа. Символы-синкреты разбросаны в тексте и соотносятся друг с другом по принципу подобия, семантической равноценности и формальной согласованности.

Такая система предъявления символа в синтетическом тексте напоминает композицию древнерусской иконы, на которой каждый символически важный элемент выражения представлен в своей собственной перспективе и в собственном отношении к остальным элементам письма. Важен не взгляд зрителя, а реальное соотношение самих элементов в композиции целого. Зритель или слушатель вовсе не является соучастником коммуникативного акта. Он просто допущен к свидетельствованию символа, который одновременно предстает перед ним как задача, требующая разрешения.

Можно увеличить формат наблюдения до узко древнерусской эпохи и выделить в ней два этапа развития мысли в слове.

В эпоху раннего Средневековья происходит – от текста к тексту, при возможном варьировании форм – накопление элементов новой парадигмы, которая складывается как законченная система языка к XVI в. [Колесов 1989]. В эпоху зрелого Средневековья с XV в. происходит накопление вариантов, которые в конце XVII в. стали основанием для организации нормы языка, т.е. предстали как осознанная система языка. Заметим, что важно разграничивать понятие «варианта» и понятие «формы», хотя в самом процессе накопления элементов системы, а затем элементов нормы, пределы допустимых колебаний (возможность варьирования) установлены именно формами речи, в то время, как содержание (смысл) – инвариантно. Взаимообратимость и одновременно связанность семантики и стиля (п. 86) составляли основной закон средневекового распределения словесных знаков в тексте (не в парадигме). Можно добавить, что стилистически ориентированная форма воплощения знака допускала варианты, поскольку не была маркирована по смыслу, тогда как содержательная форма (вообще – содержание словесного знака, маркированное семантически), – составляла инвариант и не могла изменяться. Подобное соотношение, типичное для всякой эквиполентной оппозиции, объясняет, почему средневековое сознание ориентировано на семантику знака и представляет словесный знак как семантическую синкрету, как символ. Приближение синкреты к концепту и неизменность смысла в преобразованиях форм создает иллюзию вечности смысла, заключенного в словесном знаке. Форма постоянно изменяется, она текуча, непоследовательна и много-образ-на. Смысл постоянен и потому внушает уверенность в том, что скрытый за ним концепт и есть – воплощенная истина (возможны и другие названия для содержания концепта).

124

Есть еще одна очень важная особенность средневекового языка, которою определялись многие качества мышления и работа со словом и текстом. Какие бы преобразования грамматической системы мы ни взяли в рассмотрение, – все они оказываются совершенными на метонимических основаниях.

Смежность осознается