Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

и обозначающее, и обозначаемое, т.е. знак и представление о вещи совмещены как нечто общее. Таково именно понимание о вещи (референте) со стороны самого референта: замещение словом представления о вещи – и есть принцип символизации, а тем самым и сакрализации «вещи». Такая позиция и описана как номиналистическая.

112

Нерасчлененность понятия (представления) и слова связана с семантическим синкретизмом слов, передающих это понятие. Термин как таковой еще не сформирован и в семантико-понятийных действиях древнерусской эпохи еще только намечен – условным отнесением к подобному. Синкретизм значений, присущий почти каждому слову, отражает нерасчлененность – в понятии, представлении – самой «вещи» (особенно слов отвлеченного значения). Это ограничивало возможности вербального мышления, но вместе с тем семантический синкретизм словесного знака способствовал развитию специфически средневековых форм познания – посредством слова и художественного символа, во всей образной полноте его представлений о сущности вещи. Знак для средневекового человека – всегда символ, т.е. сокращенное и условное изображение какого-то (например, ритуального) действия или предмета. Именно поэтому подобный символ еще не знак в современном смысле слова, а всего лишь знаменье или знамя (каковыми они и признаются). Поэтическое отношение к объекту познания, образно-чувственные представления о смысле и содержании явлений еще как бы отстраняют сознание человека от точности и строгости логического понятия. Вынужденный пользоваться сугубо «чувственным» аппаратом по-знания, этот человек стремится осо-знать не поверхностно-материальное, но именно отвлеченно-сущностное. Тогда ему на помощь приходил символ. За реальностью слова и вещи человек прозирал понятие, поскольку, как ясно из признаков концептуального квадрата, наложение символа на образ и создает своего рода понятие: теперь через референт символа слово знаменует и денотат образа.

Итак, перенесение конкретного значения ‘мета’, ‘признак’ со слова имя на слово знамя сопровождалось некоторым отвлечением понятия о признаке от конкретности данного знака, особым вниманием к семантической стороне дела – к значению, к разуму слова. Всегда это было связано не с простым именованием, т.е. не со случайным обозначением по любому признаку, а с необходимостью знать смысл такого именования, раскрыть свойства предмета.

В продолжение перехода от слова знамя к слову знакъ лексические варианты возникали, по-видимому, в таком же множестве, как и в момент перехода концепта от формы слова имя к форме слова знамя, и часто оказывались случайными заменами тех слов, которые становились опорной частью формирующегося понятия. Сама логика развития понятия, которая требовала гиперонимически родового на общем фоне множественных видовых (гипонимов), в конечном счете препятствовала уклонениям семантики в сторону, так что окказионализмы старорусского языка, составлявшие лексический кортеж слову знакъ, остались в стороне и не сохранились до нашего времени. Когда образуется научный термин в его законченно гиперонимичном варианте, частного значения гипонимы оказываются ненужными.

113

Теперь можно указать на отличия в содержании рассмотренных здесь трех слов, на то, как они понимались в Средние века и каким образом они передавали один другому общее для них всех значение ‘знак-признак’.

В ряду имя – знамя – знак определенным образом связаны два первых (общностью древней основы, т.е. формально как принадлежащие к одному и тому же классу вещей) и два последних (общностью корня, т.е. семантически, концептом). С течением времени основное внимание переносится с формы термина (основное свойство древних синкрет) на его семантику: рождается новое понятие, которое требует адекватного выражения лексическими средствами. Теперь важно обозначить уже не отношение знака к знанию, что в каждом конкретном случае передается с помощью некорневых морфем, и даже не содержание слова, потому что содержание стало признаком понятия – содержательной формы концепта, а не признаком словесного знака. Теперь важно обозначить узколексическое значение слова. В этимологическом смысле изменение содержания понятия при замене слов имя – знамя – знак можно понять как последовательную смену мыслительных действий, связанных с процессом познания: судя по внутренней форме всех этих слов, объект соответственно представал сначала как ‘схваченное (сознанием)’, затем как ‘познаваемое’ и, наконец, как вполне ‘известное’. Эти ступени переосмысления термина соотносятся с известными нам этапами познания: ощущение в имени – представление в знамени – понятие в знаке.

Поскольку термин знамя был связан с этапом представления как основной формы познания и соответствовал средневековой религиозной идеологии с символическим ее мировоззрением и литературой, то и возникало множество видовых терминов слов, обслуживавших различные частные сферы творческой деятельности человека (образъ, видъ, ликъ, идея и т.п.). Многие из них заимствованы или калькированы на основе греческих слов; более развитая византийская культура была проводником и новых форм познания, и новых обозначений. Такова еще одна причина, затрудняющая изучение терминологических значений наших слов на фоне «обычной» лексики или явления.

114

В отличие от этой неопределенности имени, слово знамя передает чистый образ, отражающий определенный круг представлений, которые нацелены на характеристику путем обозначения функций, но уже не качеств как «меток» вещи или явления. Что же касается обозначения знака, то оно существует как бы само по себе, а не в качестве эквивалента вещи-явления (подобно слову имя) и не как отражение его образа (подобно слову знамя), но обязательно в системе отношений к эквивалентным единицам одной и той же структуры. В семантическом отношении это значит, что имя = знак имеет содержание, знамя = знак имеет смысл, а знак = знак характеризуется значением. В последовательном удалении от конкретности вещи-явления к абстрактному понятию происходит и все большее отвлечение от частностей временных качеств, и усиление системности знаков как самостоятельной ценности мира познания.

Имен могло быть много, в том числе и у одной вещи или у одного и того же лица, что позволяло в разные моменты бытия именовать частное, ускользающее неуловимое качество как специальную характеристику вещи или явления. В отличие от этого знамя уже не индивидуально, оно отражает какие-то коллективные, в известной мере отвлеченные признаки и служит знаком собственности. Знамя могло быть и индивидуальным, и родовым, соединяя в себе признаки случайные и устойчивые. Знак же всегда индивидуален и единичен. Имя и есть вещь,

«имя – есть покоящийся мир»

(К. Аксаков);

наоборот, знамя дается, его знают, с его помощью узнают, с его помощью познают. В этих оттенках содержится важное отличие в понимании «теории знака» в разные периоды развития духовной культуры. Происходило не только постепенное, если можно так выразиться, «усушение» знака, но и его освобождение от воли и чувств отдельного человека. Теперь знают уже не в старом смысле ‘ведают сокровенное’, а узнают как хорошо знакомое. Внутренняя зависимость представления (как сказал бы Потебня) знамени и знака от действия, выраженного в глаголе знати, подсказывает, что и перенос терминологических значений со слова знамя