Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Рис.

именовати (действие) – имя (номинация)

знаменовати (действие) – знамя (номинация)

значити (действие) – знак (номинация)

Понятие как логическая категория, выраженная именем, развивалось на основе внутреннего изменения значений глагольной формы – как отражение определенного умственного действия, в данном случае связанного с познанием мира: исторически развитие мысли в суждении предшествует фиксации понятия в термине. С.Н. Булгаков прав в своем высказывании.

Последовательные этапы переключения соответствующего познавательного процесса на понятие определить весьма затруднительно. Вполне возможно, что они связаны с некоторыми грамматическими изменениями, например, с грамматикализацией глагольных приставок (на различие в значении глагольных основ в зависимости от характера приставки указывают все славянские языки). Обозначать и означать могут совпадать в общем отвлеченном значении ‘иметь значение’, однако такое значение является вторичным для обоих глаголов. Грамматические и семантические характеристики слов обратным образом связаны и несомненно влияли друг на друга в процессе развития новых значений слов. В русских народных говорах слово знак также сохраняет множество своих конкретных значений, которые мы должны принять за исходные значения (см.: [Даль 1956, т. 1, с. 687]). Семантическому варьированию в этом смысле нет пределов, потому что слово знак, закрепившись в русском языке наряду с более известным до того словом знамя, обслуживает бесконечно разнообразные и весьма конкретные явления быта, которые все можно передать с помощью синкретичного (многозначного?) по существу корня знати (общая «внутренняя форма» обоих слов, и знамя, и знак).

111

Вообще, следует отметить и то, что в последовательности семантических переходов значения ‘знак’ от одной лексемы к другой возникает некая неопределенность терминологии, становится возможным использование других, близких по смыслу слов; на этой почве может даже возникнуть частичная синонимия. Но там, где возникает синонимия терминов, терминов собственно нет. Потому что нет и понятия, понятого как единственно верное сочетание его объема и содержания.

В древнерусском языке в момент перехода смысла ‘знак’ от слова имя к слову знамя наряду с древнеславянским словом имя и в тех же значениях употреблялись не только знаменье, но и знатьба, а несколько позже также слова указъ, разумъ и др. Так, в переводах XII в. «Пчелы» знаменье – это знак (лѣпа бо рѣчь велика знаменья доброумью являеть); слово знатьба в значении ‘след; признак’ встречается в Новгородской летописи под 1143 г., в Псковской летописи под 1404 г. (распухание железы у человека – знатьба чумы). И знаменье, и знатьба в значении ‘знак, признак’ хорошо сохранились в современных русских говорах, особенно северных. Все эти слова обозначают нечто, что зрительно выявлено и потому стало доступным непосредственному наблюдению. Того же значения и слова мѣта и указъ: ‘доказательство; пример; свидетельство; правило’ – т.е. все то, что может быть подтверждено конкретным и зримым доказательством. Для фиксации знака используется глагол знати, а не вѣдати, который содержит более глубокие и сущностные характеристики, связанные с познанием. Как раз то, что можно было познать, не нуждалось в эзотеричности ведения.

Следовательно, основное внимание до самого конца XIII в. обращается именно на смысл знака, выраженного словом, который складывается из значения и назначения, – эти два понятия еще не разделены в представлении средневекового человека. Значит только то, что для чего-то предназначено.

По этой причине довольно часто вместо слов имя или знаменье употребляется слово разумъ, ср. в Ипатьевской летописи под 1261 г. в рассказе о князе Василько:

Съ же великии князь Василько, акы от Бога посланъ бы на помочь гражаномъ, пода имъ хитростью разум; Константинъ же, стоя на заборолѣхъ города, усмотри умомъ разумъ, поданы ему от Василька.

Контекст двузначен: разумъ в данном случае соответствует греческому слову σκοπος ‘наблюдатель, разведчик’, ‘цель’, которое русский эквивалент отчасти и передает. Но здесь содержится и новый смысл.

Св. Матхаузерова [1976, с. 33] заметила, что уже Константин-Кирилл различал смысл слов разумъ и глаголъ, соответственно как ‘значение’ и ‘слово’. Ср. в «Повести временных лет» под 998 г.:

Послѣте ны учителя, иже ны могуть сказати книжная словеса и разумъ ихъ,

где разумъ, конечно, это ‘смысл’, а не ‘значение’.

По средневековым представлениям знак – это совокупность значений не только одного слова (одно слово не составляет знака), но всех семантически близких слов (в отношении к термину «знак» они только что перечислены), и все эти значения на основе парадигматически осознаваемых отношений между ними как бы складываются друг с другом по принципу мозаики, совместно составляя co-значения одного слова, тем самым воссоздаваемого как сущность всего представленного ряда слов. Каждое из слов любой данной группы раскрывается лишь в определенном, ему предназначенном контексте и только в четко осознаваемой системе его собственных отношений и связей, например – только в пределах известного жанра, или в ограниченном типе высказываний, или в традиционно используемых цитатах и т.п. В этом-то и заключаются сегодня трудность понимания и истолкования средневекового текста: в современном восприятии почти каждое слово – старое слово русского языка – оказывается многозначным, а в средневековом обиходе любое слово синкретично и раскрывается только в своем словесном окружении – «многозначность» древнерусского слова создается системой всех наличных лексем данного «синонимического ряда», и тогда нам кажется, что в древнерусском языке тоже существовала полисемия. На самом деле в эпоху Средневековья много-значность системна по другим принципам – как много-словность. Именно это позволяло сохранять семантический синкретизм каждого отдельного словесного знака. Происходило же это благодаря другому принципу – принципу организации текста: текст контекстен, он формуется из словесных формул, представляющих собою форму воплощения смысла. Форма формулы соответствует синкретизму словесного знака, который актуализирует частные значения из смысла целого. Если угодно, это и есть механизм воссоздания символа в деятельности мысли и в действительности текста. Подобная – отраженного типа – семантика средневековых словесных знаков оказывалась чрезвычайно удачным средством для построения символов, что мы и увидим в дальнейшем изложении.

Иначе говоря, мы не осознаем весь глубинный смысл слова знакъ, если одновременно с его изучением не рассмотрим контекстных «значений» слов имя, знамя, разумъ, указъ, глаголъ, слово и под. Глаголъ в известных нам контекстах не противопоставлен разуму, поскольку в тех же сочетаниях (например, в сочинениях Иоанна Экзарха) глаголъ соотносится не со словом разумъ, а со словом гласъ (гласы нагы); следовательно, в полном соответствии со средневековым пониманием знака, например, у св. Августина, мы можем говорить о том, что глагол есть единство гласа и разума, а при таком толковании разумъ есть ‘означаемое’ – категория более широкая, чем ‘значение’. Это скорее содержание, т.е. смысл, в котором сплетены