Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

существует. Ничто, однажды уже достигнутое сознанием и отраженное в словесном знаке, не исчезает бесследно. Лексическая полисемия в своих определениях исходит из многозначности текста, поскольку в отношении к выражению мысли, представления, впечатления и т.п. любой текст семантически избыточен. Избыточность в выражении категориальных значений в границах высказывания (предложения) хорошо известна. «Черная кошка прыгнула», говорит нам грамматист, отражает сразу несколько средств передачи категории рода, и притом не только грамматического рода (вместо кошки мог прыгнуть и кот), хотя эти средства предстают в различной степени содержательной силы. В перспективе высказывания родовой признак каждого последующего слова как бы «затухает», бледнеет, становится не важным под напором все новых различений, возникающих перед говорящим в его предикативном усилии. Только имя существительное получит соответствующую квалификацию в словаре, тогда как имя прилагательное довольствуется указанием на согласуемость по роду (то же отчасти относится и к глагольной форме прошедшего времени, но этот его признак не всегда отметят в словаре). Перенесем этот вывод на какой-нибудь другой категориально важный признак, и убедимся, что положение дел окажется таким же. Любое слово в контексте отчасти снимает семантику текста, отчасти формирует такую семантику, а постоянные переходы от одного уровня на другой и составляют предмет изучения исторической стилистики.

104

Последовательное развитие гиперонимов путем обычного для языка метонимического переноса, калькирования, заимствований, создания словообразовательных моделей, семантической компрессии и т.п. – все больше приводит к сгущению семантической структуры слова, и прежде всего – имени, а это указывает на стремление языка к развитию символов, хотя и в новом их варианте. Как понятие в явленной системе словесных знаков предстает alter ego концепта, так и гипероним становится воплощением символа в современных литературных языках (п. 86). Обращенность же к смысловому синкретизму генерирует символ – как основную содержательную форму концепта; обращенность к идентифицирующему значению порождает понятие как основную содержательную форму концепта. Гиперонимо-гипонимические отношения в словесном знаке и становятся основным средством воплощения концепта.

Если в эпоху Средневековья основное содержание традиционных для культуры текстов заключалось в том, чтобы раскрыть данный уже символ, то современная культура нацелена на творческое осмысление действительности – с целью воссоздания и моделирования в словесных знаках гиперонимо-гипонимических связей и отношений, что, видимо, приуготовляет последующее создание новых символов культуры, новой культурной парадигмы. Направление процесса диктует и характер языковых единиц, и их научную интерпретацию. Мнимой является независимость научного сознания от этого процесса развития концептуальных форм сознания: мы открываем только то, что синкрета в ее системных связях и глубинных основаниях позволяет нам открыть сегодня.

Таким образом, и синкретизм является проблемой языка, а не речи. Синкрета в своем воплощении есть символ, а свойства символа известны и неоднократно сформулированы [Лотман 1987]: это неконвенциональный знак данной культуры, который уже существует объективно (и в принципе существовал всегда, пока существует данная система знаков – язык), он дан как знак знака с его иррациональным содержанием, архаичный на любом синхронном уровне, даже в момент воплощения (поскольку это конечный результат развития концепта: уже завершено пре-ображение в образ и по-ятие в понятие), существует в свернутом по содержащейся в нем информации виде и актуализируется в текстах культуры как один из возможных вариантов этой культуры.

«Только в силу того, что содержание слова способно расти, слово может быть средством понимать другого»

[Потебня 1976, с. 180];

в представлении Потебни символ – это направляющий развитие культуры идеал, а поскольку

«мысль направлена словом»

[там же, с. 198],

то становится ясной мировоззренческая функция синкреты-символа. С операциональной точки зрения [Лосев 1995а, с. 36 и сл.] символ содержит некий смысл (символ чего-то), некоторого рода обобщение, а не просто из-ображ-ение (как образ), и есть закон вещи, фиксированной в символе; без знаковости нет символа: символ вещи есть ее смысл, модально порождаемый постоянно и неотвратимо. Перемаркировка co-значений в границах синкреты, постоянно происходящая в языке, отражает своего рода «пульсацию культурного текста», который отзывается на категориальные изменения языка. Понять это движение смысла можно лишь в историческом развертывании системы и в осознании диалектических противоречий между языком и речью, но никак не посредством механистических констатаций на синхронном или типологическом уровне, не посредством логических выкладок типа A=A, которые не допускают изменения качеств, свойств и отношений в структуре синкреты-символа.

Другими словами, синкрета есть понятие, данное как представление, т.е. не логически, а психологически; это не сам знак (не слово), а его содержательные формы, которые сосредоточены на признаке сущностном, который и есть – концепт. Являясь одновременно и мировоззренческим признаком «речемысли», концепт-синкрета способствует наложению культурных коннотаций путем заимствований (процесс ментализации, о котором ниже), но также и созданию собственных семантических ценностей путем развития самой синкреты.

Семантический синкретизм содержательной формы языка можно понимать как выражение динамических тенденций в языке; они отражаются как диалектика раздвоения смысла и удвоения форм, преодоление избыточных форм в специализации значений посредством кон-кретных кон-текстов. Его можно понимать также как семантическое усложнение словесного знака в результате его эмансипации от исходного контекста, как создание своего рода семантической парадигмы на фоне грамматических синтагм.

Синкретизм словесного знака как содержание символа культуры, отражая глубинный синкретизм исходного концепта, одновременно служит основанием для синтеза всех уровней языка и связи всех его значений. Однако только этим не ограничивается смысл синкреты. Она представляет собою средостение, посредством которого слово и язык выходят за пределы языка, а точнее – делают язык частью культуры. Методологически это очень важно, поскольку позволяет взглянуть на язык – извне самого языка. И тогда оказывается, что вне культуры нет языка, как нет никакой культуры – без языка.

105

Завершая рассмотрение семантической структуры слова в его содержательной части, мы возвращаемся в исходную точку наших рассуждений. Именно, мы также утверждаем, что синкрета есть символ и метафора одновременно [Марков 1994, с. 217], т.е. это момент единства образа и символа как внепонятийного воплощения концепта, в котором «ментальность объективируется», выражаясь словами того же автора:

«мир становится неподвижным, но зато он высвечивается»

(с. 10).

Синкретизм символа оказывается воплощением исходного смысла, который мы и назвали концептом. Новый круг разворотов в диалектической спирали речемыслительных объектов еще раз представляет нам то же самое как предмет, но различающийся по признакам. Синкретизм концепта реализуется в смысле, но осмысление синкретизма недостижимо без уяснения самого концепта. Можно сказать иначе: форма представления концепта есть его семантический синкретизм, принцип его действия есть смысл.

Все соотношения концепта: система-синкретизм, стиль-концепт и норма-смысл – все совместно суть проявления «четвертого квадрата», того «черного ящика» смысловых преобразований, который недоступен непосредственному наблюдению