Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

«Раз вещь вообще есть, она имеет какой-то смысл»,

т.е. являет свою сущность – «живой синтез», который может быть вскрыт диалектически [Лосев 1995, с. 7].

Все это отражено и в терминах, основанных, правда, на внутренней форме слов различных языков, ср. греч. συν-κρετισμος ‘соединение, объединение’ и лат. con-cretus ‘густой, уплотненный’, т.е. реально представленный. Синкрета проявляется лишь в конкретном контексте, из суммы заданных смыслов выявляя единственно точное в данном контексте значение.

С семиотической точки зрения синкретизм предполагает экви-полентное соотношение синкрет, поскольку все символы данной культуры равно-значны. Только конкретное, контекстное значение символа может входить в логически строгие привативные оппозиции по заданному различительному признаку. И этим также различается слово в различных его содержательных формах. Привативность связана с понятием, а эквиполентность – с символом; на долю образа остается градуальность, именно градуальные оппозиции и оказываются самыми предпочтительными при восприятии слова как образа (см. описание этих соотношений во второй части книги). Здесь также приходится предупреждать об опасности смешения разных уровней описания предмета. Так, выстраивая очередную свою «систему», структуралист рискует остаться на уровне схемы, присущей ему, и только ему, как познающему субъекту. Мнение же, от кого бы оно ни исходило, всегда вызывает co-мнение. Система становится формой, за которой скрывается сущее, все глубже уходящее от субъекта в синкрету смысла.

Между прочим, сказанным уясняются различные определения «значения» и «смысла», к которым мы все время возвращаемся. В отличие от реалиста современный концептуалист

«понимает их не как одинаково объективные категории, а как социальное значение и личностный (т.е. субъективный. – В.К.) смысл»

[Тульчинский 1996, с. 386].

Это уже крайняя позиция устранения или даже разрушения исходного семантического синкретизма, заложенного в словесном знаке.

97

Прежде чем дать окончательное определение синкреты, воспользуемся приемом, испытанным в таких случаях. Приведем пример и выявим в нем относящиеся к искомому определению признаки.

В Средние века воплощение синкреты есть только имя в собственном контексте. Представление о таком имени даст любой древнерусский текст. Возьмем первую фразу одного из поучений Иоанна Златоуста по тексту «Измарагда» (сборник XIV в.), перенесенную и в русский «Домострой» как особо важную:

НАДОБѢТЬ ВСЯКУ ЧЕЛОВѢКУ ЧИСТО ЖИТИ.

В древнерусском языке все модальности – глагольного происхождения, они постоянно преобразуются в контексте, иногда переходя в свою противоположность как в форме, так и в значении. Это естественно, поскольку модальности контекстны, а контексты изменяются. Результаты последующих преобразований исконно синкретической формы надобѣть показывают направление в специализации смысла (фиксации значений), в данном случае стяжение в наречие, ср.: надобѣтъ – надобѣ – надо // нужно.

Семантика глагольной формы фиксирована в данном тексте, но уже одно то, что употреблена именно эта форма, это слово, а не достоить, надлежить, довълееть или другие близкозначные, подчеркивает значение глагольной формы, исходящей из синкретического смысла его корня: доба – ‘время, пора’, т.е. срок, удобный для совершения описываемого действия. Местоимение всяку синкретично по определению, здесь оно одно заменяет цепочку в принципе возможных усилительных форм: и всякий, и всегда, и везде. Вполне вероятны контексты, когда в художественных целях оказывается необходимым развернуть – аналитически представить – всю эту последовательность усилительных слов, что, действительно, и случается (весь стиль «плетения словес» основан на подобном принципе развертывания символа-синкреты до аналитически представленных co-значений данного смысла). Для нашего случая годится пример использования указанной цепочки усилительных слов, извлеченный из славянского перевода толкований Афанасия Александрийского на Псалтирь. В одном тексте всяку эксплицировано следующим перечислительным рядом: всякому… етеру… всегда… Синкретизм идеи раскрыт в дискурсе высказывания. Смысл синкреты порождает значение текста.

В тексте речь идет о человеке, подчеркивается его единственность и даже уникальность (не люди, не народ и т.п.), хотя и само по себе это слово в своем семантическом синкретизме уже выражает идею избранной единственности, что позднее и реализовалось в построении парадигмы я – человек, мы – люди, с устранением форм типа чловѣци при обозначении личности. Синкретизм символического обозначения обусловил последующие грамматические распределения форм. Прилагательное чисто в этом тексте – наиболее общее по значению слово, оно обозначает амбивалентный признак, к тому же и выраженный энантиосемично. В зависимости от контекста речь может идти о духовной или физической чистоте; «жити чисто» значило жить сердечно, достойно, по-божески и т.п. Синкретизм определения подчеркивается и следующим за ним глаголом.

Выбор глагола жити также не является случайным – не быти, не существовати или как-то еще. Употреблен именно глагол, а не имя существительное, выбор глагольной формы подчеркивает активность существа в развитии, в действии, в исполнении предначертанного, хотя сам по себе глагол корнем (своим смыслом) соотносится с целым рядом имен, т.е. опять-таки символически (заменяя одну форму представления другою и предполагая третью), говорит и о жив-оте (биологическая форма жизни), и о жит-ии (социальная форма жизни), и о жи-зни (духовная форма жизни), см. п. 81.

Заметим, что во всех случаях возможность говорить об исходном синкретизме определенного слова (независимо от частеречной его принадлежности) мы получаем только потому, что по отношению к нашему времени синкретизм оказался разрушенным, и многозначность одного слова или множество производных, вобравших в себя различные значения исходно синкретичного корня, материально, предметно представляют нам разнообразие значений, сводимых в общий для них всех смысл. Понять мы можем только «задним умом», да и то лишь потому, что сам язык, отзываясь на развитие мысли, преобразовывал с-мысл исходных синкрет-символов. Но понять – значит охватить понятием, всего лишь понятием, только понятием. Следует ли из этого, что в нем одном и просвечивает мысль?

Все же в конкретном контексте, как показывает наш пример, степень экспликации значения для разных компонентов текста остается различной. Для глагола важно предпочтение именно этого из ряда возможных синонимов, у имени синонимов нет; глагол сохраняет своего рода многозначность (многоименность), имя существительное всегда максимально близко к некоему общему смыслу. Прономинализация всегда сохраняет за словом свойства синкретизма, но само имя остается основным элементом семантической экспликации в тексте. Смысл текста при всей его (намеренно) неопределенной неоднозначности является производным от семантического синкретизма составляющих его слов, и прежде всего – имен. Отсюда проистекают и художественная образность цельного текста, и символическая обобщенность его содержания. Но все древнерусские тексты, даже переведенные с греческого или латинского (меньше), именно таковы. В них одновременно присутствует и образность выражения, и разлитая по тексту символичность, и – меньше всего – понятие о сказанном. Сложность восприятия подобных текстов – в непривычной для нас установке: в них зашифровано знание об объекте, который на самом