Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

В частности, средневековый тип познания заключался в преимущественной ориентации на co-знание (экстенсионал, объем понятия, т.е. их представление в слове), а не в особом интересе к по-знанию нового (интенсионал, содержание понятия, т.е. их отношение к значению слова). Когда значение было определено познанием и навязано сознанию, важнейшей стала представляться задача истолковать смысл бытия и текста, а не значение его возможных воплощений. Ведь конечная цель всякого смысла – отыскать истину, по возможности – абсолютную, вечную истину. Как верно говорил В.С. Соловьев,

«вкладывать смысл куда-нибудь можно только тогда, когда его там нет, выяснять же смысл предполагает, напротив, что он уже есть, но только неясно понимается»

[Соловьев 1988, т. 2, с. 406].

Средневековье предпочитало выяснять смысл, и именно процесс прояснения смысла назывался – познанием. В родстве с таким пониманием «познания» находятся идеи московских имяславцев, с общей для них ориентацией на средневековую теорию имени. Смысл денотата им представляется более важным предметом исследования, чем значение десигната. «Предметная сущность», о которой говорил А.Ф. Лосев, однозначно это подтверждает.

91

Для субъекта, входящего в субъект-объектные отношения к миру и слову, принципиально возможны три точки зрения, определяемые – весьма условно – тремя углами треугольника. Первая позиция, с точки зрения правого угла – «вещи», дает субъекту право и возможность себя самого признать такой же «вещью», творением и тварью в библейском смысле, какой является всякая вообще вещь. Взгляд на углы и стороны треугольника со стороны «вещи» делает понятие о предмете или представление о вещи равноценными слову. Поэтому понятие, представление, вообще любая идея вещи с такой точки зрения предстает всего лишь именем (nomina), столь же автономным, независимым от вещи, как и само слово. «Лошадность» и «лошадь» суть явления одного порядка, это всего лишь слова, противопоставленные совместно какой-то реальной, конкретной, этой лошади. В оппозиции находятся отвлеченно-общее и конкретно-частное, все остальные признаки нерелевантны, на них не обращают внимания. С позиции здравого смысла такая точка зрения является самой естественной: и видовое, и родовое в противопоставлении «лошадности» к «лошади» одинаково отвлеченные сущности, в той или иной мере встречаемые – уже не в «роде» или «виде», – а в индивиде, т.е. уже на совершенно ином уровне восприятия. Между видом и индивидом огромная пропасть, которую не может заполнить сознание средневекового мыслителя. Но внимание не обращается и на то, что должно соединять «слово» и «понятие» смысловой связью, а именно – на отношение понятия к знаку, представленное как значение во всем спектре его признаков (признаков сходства и различия). На первом плане оказываются не частные значения, а общий смысл словесного знака-понятия, скорее – денотат с определенной суммой присущих ему метонимических переносов, чем десигнат с его метафорическими неожиданностями в смещении значений.

Такова именно точка зрения номиналиста.

92

Вторая точка зрения – со стороны слова – характеризует столь же известную личность: это – реалист. Реалист «из своего угла» видит вещь и понятие-представление, которые в уходящей их перспективе кажутся ему однозначно ценными. Для реалиста идея вещи столь же реальна, как и сама вещь; более того, иногда идея предшествует вещи. С этой точки зрения связь идеи с вещью – смысл ее – с самого начала кажется определенной и не нуждается в истолковании, зато тут же повышается познавательная роль «значения» – категории, которая теперь, наоборот, расширяется до таких пределов, что поглощает и категорию «смысл». Признаки сходства и различия становятся самой желанной целью познания: именно метафора, построяемая на принципе сходства, а не метонимия уподобления и тождества выходит на первый план внимания.

Третья точка зрения – со стороны понятия – уравнивает слово с вещью, оплотняет слово и одновременно одухотворяет вещь, противопоставляя их обоих самодостаточной ценности понятия, с позиции которого все и оценивается. Системы таких «понятий» образуют «третий мир» сущностей, мир культуры, уже отвлеченной от культа, а взаимное отношение слова и вещи предстает в качестве вполне естественной, не требующей никаких доказательств адекватности их. Слово и есть вещь, и в век неуемной болтовни и убежденности в том, что именно информация является главной сущностью познания, такое предпочтение становится опасным для самой культуры. Признание реальности слова как вещи сближает эту точку зрения с реалистической, но скептическое отношение к вещи, признаваемой равноценной слову, – сближает ее же с номиналистической. Еще раз воспользуемся традиционным термином и назовем третью позицию концептуализмом. Концептуалист мыслит мир объемно, во всей силе зрелого понятия, уже отработанного на предшествующих этапах культурного развития. При этом он одинаково относится как к значению, так и к смыслу, их диалектическое единство называя смысловым значением, или значимостью.

Глава пятая

1. Семантический синкретизм

Диалектика теряет всякий смысл, если нет смысла Логоса, который должен победить в диалектическом развитии.

Николай Бердяев

93

Развертывание смысла из точки концепта в смысловом пространстве трех измерений содержательной формы (образ – понятие – символ) создает силовое поле семантического треугольника, и на каждом уровне экспликации концептуального «зерна» происходит его оплотнение в явленность слова, идеи и вещи. Одновременно изменяется точка зрения на каждый компонент семантического треугольника: это определяется преобразованием внутренней структуры концептуального квадрата. Внешнее оформляется как реализация внутреннего смысла. Постоянные качественные изменения и структуры концептуального квадрата, и функции семантического треугольника требуют каждый раз нового имени.

Сейчас нам следует рассмотреть исходный синкретизм имени, изменение его качества и те понятия (и термины), посредством которых происходило его познание. Сам процесс познания, рефлексия о слове, требует особого изложения, к которому мы перейдем впоследствии.

94

На строго логическом уровне понятие семантического синкретизма трудно определить и почти невозможно обосновать – по той же причине, по какой эта задача затруднительна и в отношении к самому концепту. Синкретизм, понимаемый как «нерасчлененность», свойствен мифологическому сознанию, представляющему «вещь» как целостность со всеми ее атрибутами и функциями, включая также и «имя» вещи как ее сущность. Поэтому аналитическая процедура определения вида через род, свойственная научному познанию, тут мало чем поможет. С другой стороны, элементы мифологического сознания присущи и современному – бытовому – сознанию, философы говорят даже о «мировоззренческом синкретизме», восходящем к «двоеверию» средневековой русской культуры [Мильков 1986, с. 27]. В действительности же компонентов духовной культуры всегда было больше двух, и это верно даже в отношении к славянскому язычеству: в культурном обиходе средневековых славян имелись не только собственно славянские, но и вынесенные из